Честная игра

Лицо у нее было очень печально. Серые, широко расставленные глаза глядели неподвижно, словно она постоянно размышляла о чем-то запредельном и навсегда утраченном. Впалые щеки придавали ей болезненный вид, а продолговатые розовые губы почти всегда были плотно сжаты. Улыбалась она редко, и все же казалась прекрасной, и красота ее ранила смертельно. Кому это и знать, как не мне.

Ее нельзя было назвать ни высокой, ни маленькой; она была худенькой, как подросток. Когда она сжимала руки, под кожей выступали тонкие-тонкие косточки. Она напоминала изящную фарфоровую статуэтку. Даже голос ее звучал как-то хрупко, словно замирающее эхо далекого шепота.

Всякий раз, когда Эндикотт обнимал ее, мне делалось страшно, что она задохнется в его объятиях. Он был силен и могуч, как бык, но, видимо, мог быть и нежным, ибо его объятия явно ей нравились. Это были те редкие моменты, когда слабая улыбка оживляла ее губы, и она крепко обнимала и целовала его в ответ. Я старался не глядеть на них, но как быстро ни отводил взгляд, сцена объятия неотступно и до боли ярко стояла перед моим взором.

Увидев, что мы возвращаемся, она выбежала на крыльцо с непокрытой головой и замахала нам рукой. Эндикотт длинными шагами устремился вперед. Я неторопливо шел позади, глядя на сизую рябь озера, которое еще не замерзло. Стоял ноябрь, и на днях выпал первый снежок.

До меня донесся их шепот. Я догадывался, какие ласковые, нежные слова они говорят друг другу, и старался не обращать на них внимания.

Что с тобой, Лэдлоу? — спросил я себя. — Выкинь это из головы. Ведь между вами ничего не было, ни малейшего намека. Вряд ли ее вообще интересует, есть ли ты на свете. К тому же она забудем, и он — славный парень.

Я подошел ближе, услышал ее слова: «Элрой, прошу тебя…» и заметил, что она чисто подмела, и смахнул снег с сапог. На юге и на западе тяжелое свинцовое небо нависло над бесконечным хвойным раздольем, которое здесь называют Большие Леса.

Эндикотт сказал:

— Заходите же в дом, Лэдлоу!

Я вошел и затворил дверь. Эндикотт стянул с себя красную охотничью куртку, Розмари аккуратно повесила ее. Его широкая грудь вздымалась, вбирая воздух.

— У этого кофе отменный аромат! — сказал он. — Давай-ка сюда виски, малышка, пропущу стаканчик!

Я вошел в свою комнату, снял с плеча винтовку, поставил в угол. Бросил куртку и шапку на кровать, и присел на край. Не знаю, сколько я просидел эдесь, сгорбившись, уставясь в пол.

Голос Эндикотта привел меня в чувство.

— Идите к нам пить кофе, Лэдлоу, — позвал он из соседней комнаты.

— Сейчас, — отозвался я.

В одной руке он держал чашку с кофе, в другой — бутылку с виски.

— Погодите, — сказал я. — Не надо виски!

Он удивленно поднял брови.

— Вы ведь всегда пили кофе с виски.

— А сегодня не хочу.

Он пожал плечами.

— Как угодно.

Я почувствовал, что Розмари внимательно глядит на меня, но, как обычно, притворился, будто не замечаю ее взгляда. Она продолжала смотреть, не отрываясь, наконец, спросила:

— Сегодня опять не повезло, Сэм?

Я кивнул.

— Не знаю, печалиться этому или радоваться, — сказала она. — Бедные олени никому не причиняют зла. Почему вы, мужчины, такие жестокие? Зачем убиваете их?

— Не слушайте ее, Лэдлоу, — сказал Эндикотт. — У нее слишком мягкое сердце. Она скорее свернет в лужу, чем наступит на жука. — Его смех сотряс маленькую комнату. — Нельзя быть такой трусихой, малышка.

— Я не трусиха, — возразила она. — Ты это прекрасно знаешь. Просто мне невыносима сама мысль об убийстве живого существа.

Снова прогремел смех Эндикотта.

— Надо бы тебе пойти со мной и посмотреть, как я подстрелю оленя. Это тебя вылечит.

Розмари вздрогнула.

— Тебе известно, что я этого не выдержу, и целую неделю буду совершенно разбитой. Очень надеюсь, что ты никого не подстрелишь.

Эндткотт был крупный и сильный и, как мужчины такого типа, тянулся к хрупким и беспомощным женщинам. Они могли бы составить превосходную пару, но он был намного, по-моему, лет на пятнадцать, а то и на все двадцать, старше ее.

Опять ты за свое, Лэдлоу, — сказал я себе. — Опять сходишь с ума. Какое тебе дело до их возраста? Только из-за того, что изредка она бросает на тебя взгляд… Он безумно ее любит, это сразу видно.

Они занялись обедом, причем главным поваром был Эндикотт.

— Хоть здесь могу отвести душу, Лэдлоу, — с улыбкой подмигнул он мне. — Дома она и на порог кухни меня не пускает.

После обеда он принялся мыть посуду, а она стала вытирать. Я пошел в свою комнату, лег на неразобранную кровать с журналом в руках, но читать не смог. До меня доносились обрывки негромкого разговора, подтрунивания Эндикотта, а потом шум возни, ее упреки и его самодовольные смешки. Я лежал, делая вид, что ничего не слышу, и вспоминал, как я с ними познакомился.