Черный Лотос

Эдо, эра Гэнроку, 6-й год, 8-и месяц

(Токио, сентябрь 1693 года)

День, принесший беду, занялся на востоке сияющей радужной каемкой. Мало-помалу темное индиго небосвода поблекло до прозрачной лазури, звезды растаяли, закатилась луна.

На фоне лесистых холмов, подернутых утренней мглой, проступили очертания храма Дзодзё, оплота буддийской секты Чистой Земли в Сибе, что к югу от замка Эдо. Гигантская полоса земли перед ним приютила десять тысяч священников, монахов и монахинь с послушниками, для которых было возведено более сотни построек – собственность главного храма, не считая притулившихся рядом дочерних, числом около пятидесяти.

Над морем черепичных и соломенных кровель высились многоярусные шпили пагод и открытые каркасы пожарных каланчей. Район храма Дзодзё являл собой город в городе, тихий и пустынный в этот предрассветный час.

Среди безлюдного пейзажа выделялась человеческая фигура, одиноко стоящая на верхней площадке каланчи. Это был молодой бритоголовый священник с круглым невинным лицом, но зорким взглядом. Его канареечно-желтое одеяние развевалось на прохладном осеннем ветру, несущем запах палой листвы и остывшей за ночь земли. С высокого помоста открывался замечательный вид на узкие улочки, огороженные строения и дворики внизу.

"Наму Амида буцу", – твердил про себя наблюдатель. "Хвала будде Амиде". Коротенькая молитва, которая должна была обеспечить повторяющим ее возрождение в священной земле, служила и более практической цели – не давала часовому заснуть и тем самым берегла храмовую общину от страшной городской напасти – пожара.

В животе у священника заурчало. Не переставая бубнить, он размял озябшие, занемевшие члены и предался мечтам о еде, ванне и теплой постели. Конец его бдения был уже близок, и он не спеша повернулся к другому концу площадки.

Оттуда открывалась панорама разгорающегося утра. Небо сменило цвет на сияюще-перламутровый, и в окрестном пейзаже проступили первые яркие краски: зелень листвы, пестрота клумб, алый глянец лакированного дерева, белизна надгробий, дымчатая синева зеркал прудиков. Первые робкие трели пробуждающихся певунов переросли в разноголосый хор. Над островерхими рельефными крышами порхали воробьи, а голуби, воркуя, рассаживались по карнизам. В ясном небе на фоне розовой пены облаков пролетали вороны. Ночь миновала благополучно, день обещал быть погожим и теплым. Едва часовой утешился этой мыслью, как его зоркий глаз выхватил нечто несообразное утренней безмятежности.

Над западным сектором застройки нависло маленькое темное облако. На глазах у священника облако стало темнеть и расползаться с угрожающей быстротой. Скоро он уловил едкий запах дыма. Лихорадочно рванув на себя веревку, свисающую с крыши каланчи, дозорный ударил в набат. Всю долину огласил гул медного колокола.

Пожар!

Навязчивый бой колокола выхватил ее из черной пропасти обморока. Оглушенная, лежала она ничком на траве, сырой и пахучей, прижавшись к ней носом и щекой. Что это за место? Ее охватила паника и тут же, следом, страшное ощущение непоправимого. Она со стоном приподнялась на локтях. Голова раскалывалась от боли, ужасно саднило ноги, пах, ягодицы и шею. Мышцы заныли. Перед глазами плыло, в горло забирался едкий густой дым. С мучительным кашлем она снова упала ничком и лежала так, пока не прошла дурнота; затем повернулась и растерянно огляделась вокруг.

Тускло-голубое небо над ней подпирали высокие сосны. Серая дымная завеса окутала каменные фонари и оранжевые лилии. Пахло гарью. Невдалеке потрескивал огонь.

Застонав, она села на пятки и тут же ощутила приступ тошноты. Гул колокола усиливал головную боль. Она попыталась приглушить его, зажав уши руками, и вдруг увидела хижину. Та стояла в двадцати шагах за красными кленами, окаймляющими пруд, – простой дом с глинобитными стенами, с окнами, забранными бамбуковой решеткой, и с затененной террасой. Его фундамент был объят пламенем, которое быстро взбиралось по стенам. Полетели черные хлопья бумаги с оконных рам. Миг – и вспыхнула кровля, взметнув тучу искр и огненных языков.

Порываясь позвать на помощь, она уже открыла рот, но тут вспомнила нечто такое, отчего перехватило дыхание, а из горла вырвался отчаянный всхлип. В голове проносились обрывки воспоминаний: грубый голос, привкус слез на губах, горящий в ночи светильник, стук и треск, яростно брыкающиеся ноги, ее бегство и руки, шарящие по ней в темноте. Но как ее занесло сюда?

Сбитая с толку, она решила поискать ответ у себя на одежде и теле. Бурое муслиновое кимоно оказалось помято, длинные черные волосы спутаны. Подошвы босых ног в пыли, под обломанными ногтями грязь. Она пыталась свести воспоминания воедино, но когда ей это почти удавалось, тут же в страхе старалась избавиться от предстающей картины. Горящий дом излучал опасность. К саднящему от кашля горлу подступали рыдания. Она знала, что произошло, и в то же время ничего не могла себе объяснить.