Черное сердце

Так. Его рейс отложен, и он читает «Форчун» в накопителе аэропорта, ожидая объявления на посадку. Вначале говорили о незначительных доводках техники. Потом о борьбе с оледенением. Потом о толчее над аэропортом Ла Гардиа. Его багаж проверен, место зарезервировано, набитый черный портфель лежит на пустом кресле рядом. Снег сыплется потоком, словно звезды в гиперпространстве. Поэтому он застрял в окружающей вони, настолько оскорбляющей ноздри, что он старается дышать через усы. Печеные претцели, горячие хот-доги, охлажденный йогурт, пицца, кофе, дезинфектант. И обычные путешественники, одетые для короткого перелета, потеющие в своих креслах, проверяющие часы, звонящие по мрачным таксофонам из нержавеющей стали. Он никогда не мог привыкнуть к ним — слоям человеческих запахов и телесной грязи, результатам пуканья и зеванья, к выделениям людей, находящихся в стрессе, опаздывающих, делающих крюк, ожидающих — к этим бесполезным человеческим ритуалам, которые всегда несут в себе отчетливый привкус смертности, последнего расставания, отвергаемого знания, что они готовы вступить в нечто чуждое, в полет, чтобы мчаться в воздухе на скорости в 600 миль в час. И все это может забрать один удар молнии, одна незатянутая гайка, один пьяный пилот, один беззаботный контролер полетов — и они погибнут, они упадут, чтобы пятном украсить кожу планеты, словно жуки, размазанные на лобовом стекле.

Они это знают. Не удивительно, что так воняют.

Просматривая отчет о достижениях гольфиста Тайгера Вудса, он почувствовал некое присутствие рядом, тень, стоящую на краешке поля зрения. Потом услышал безошибочный звук игральной карты, брошенной на пластмассу. Он увидел, как она отходит: небольшая округлая женщина с короткими черными волосами вперевалку переходит от одного оказавшегося на мели путешественника к другому и рядом с каждым кладет свою карту. Карту с красным глазом на рубашке. Она положила ее на его портфель.

Эти люди. Нищие иностранцы. Кришнаиты в оранжевых робах и с удушливым ладаном. Хрустящие филиппинские монахини в накрахмаленных белых рясах, вроде вон той, стоящей в центре зала ожидания, словно скала в реке, протянув свою кружку с красным крестом. Их присутствие. Помощник по бизнесу, который ввел его в удовольствие дистиллированных напитков, хорошо об этом сказал: «Они напоминают мне монахинь в моей школе. Даже их позы заставляют чувствовать свою вину. Мне всегда хочется сказать им: «Эй, сестрички! Я никого не заставляю голодать. Если они сироты, то лучше бы их мамочке держать свои ножки скрещенными».

Что ж, это точно. Лучше бы их мамочке держать свои ножки скрещенными.

Но, с другой стороны, он никогда не скупился в акте отдавания. Внешне он казался замечательно щедрым человеком. Он всегда опустошал свои карманы от грязной мелочи, благодарный возможности избавиться от вони. Пиар. Добрая воля. Прикрытие. Но он никогда не встречался с ними взглядами и никогда не откликался на их отрепетированную благодарность. Он знал, что все это театр. И получал удовольствие от вздымающегося вокруг него молчаливого уважения, когда другие путешественники прикидывались, что не замечают его чрезмерной щедрости. Некоторые — ощущая свою вину и негодование. Это он тоже почти что чуял носом.

И эти карточные акулы. Он мог наизусть процитировать их игру. Ему даже не надо читать ее карту. «Я глухая. Я студент по обмену. Я иммигрант из Перу. Это призыв. Компас. Священная карта. Любое пожертвование будет принято с благодарностью. Будет высоко расценено. Будет весьма полезно. Да возблагодарит Вас Господь! Бог, благослови Америку! Бог любит Вас.» Бог, очевидно присутствует всюду, где в нем нужда.

В большинстве аэропортов существуют правила против такого сорта приставаний в общественных местах. Об этих правилах постоянно объявляют. Но на них рассчитывать нельзя. И, кроме всего прочего, здесь Америка. Во Франкфурте их теперь разогнали. Полы, в которые можно смотреться как в зеркало, если так хочется. Вооруженная охрана с автоматами с пластмассовыми прикладами, в прекрасной отутюженной форме. Трамваи, по которым можно проверять часы. Унитазы и раковины такие чистые, что из них можно есть. Это не Америка. Эти всех пускают в свои терминалы. Даже карманников, выдающих себя за пассажиров в пути. Надо просто не обращать на них внимание, и, рано или поздно, они заберут обратно свои клише, освободят ваше пространство и понесут свою вонь к следующей партии простаков.

Он снова почувствовал тень и поднял глаза на леди-коротышку в черном, изучающую его. В руке она держала пригоршню карт. Черная челочка. Приятное округлое небольшое тело. Роскошная черная куртка из полартека — замечательного материала, который состоит из раскрошенных пластиковых бутылок из-под молока, расплавленных, очищенных и превращенных в роскошную фетровую кожу. Черная рубашка и джинсы. И на ногах туфли от Дока Мартенса — подошвы такие толстые, что туфли могли бы служить лунными башмаками, — покоятся на сером ковре с рисунками в форме фигур Мандельброта.