Чёрная гора

Голову на отсечение за полную достоверность описываемых здесь событий я не дам, так как большинство разговоров, при которых я присутствовал, велись в чужой стране и на чужом языке, в котором я ни уха ни рыла не смыслю. Поэтому, даже при всех моих неоспоримых талантах, я не могу кривить душой и притворяться, будто понимал хоть малую толику из того, что слышал. Тем не менее за то, что все здесь — сущая правда, готов поручиться сам Ниро Вулф, который в свободные от безделья минуты помогал мне переводить эту абракадабру на человеческий язык. В тех случаях, когда разговоры велись без его участия, я постарался описать все так добросовестно, как только мог. Возможно, и не стоило во всем этом признаваться, но в противном случае моя совесть была бы не полностью чиста.

Арчи Гудвин

В тот мартовский четверг Ниро Вулф в первый и последний раз в своей жизни очутился в морге. Вечером я едва успел подойти к телефону. В кармане у меня лежал билет на баскетбольный матч, и я ужинал на кухне, потому что уходить мне надо было без десяти восемь, а Вулф терпеть не может есть за одним столом с человеком, который куда-то спешит. Поесть раньше было нельзя, потому что Фриц готовил к ужину индейку и должен был доставить её в столовую на подносе, чтобы Вулф мог лицезреть птицу в нетронутом виде, прежде чем её сочную мякоть осквернит нож. Иногда, собираясь на очередной матч или в театр, я около половины седьмого сам брал что-нибудь из холодильника и тогда успевал вовремя, но в тот раз мне очень хотелось отведать индюшатинки, не говоря уж о соусе из сельдерея и кукурузных оладьях.

Когда я встал из-за стола и отодвинул стул, то опаздывал уже на шесть минут, а тут ещё зазвонил телефон. Попросив Фрица взять трубку на кухне, я вышел в прихожую, снял с вешалки пальто и уже надевал его, когда меня окликнул Фриц:

— Арчи! С тобой хочет поговорить сержант Стеббинс.

Я пробурчал нечто такое, что не предназначается для ваших ушей, поспешил в кабинет, подлетел к своему столу, схватил трубку и проорал в неё:

— Валяй. У тебя целых восемь секунд.

Однако разговор наш продлился дольше, чем восемьдесят раз по восемь секунд, и вовсе не потому, что на этом настаивал Пэрли Стеббинс, — я сам не мог оторваться от трубки после первой же его фразы.

Повесив трубку, я постоял немного, отстраненно глядя на стол Вулфа. Много раз за эти годы мне приходилось извещать шефа о том, что, мягко говоря, не могло его порадовать, но на сей раз все обстояло совсем никуда. Признаться, я и сам был потрясен. Сначала я даже пожалел, что не ушёл из дома на две минуты раньше, но, осознав, что так было бы ещё хуже — для Вулфа, по крайней мере, — я пересек прихожую, вошёл в столовую и сказал:

— Звонил Пэрли Стеббинс. Полчаса назад некий мужчина вышел из своего дома на Восточной Пятьдесят четвертой улице и был убит выстрелом из стоявшей рядом машины. Найденные документы…

Вулф прервал меня:

— Нужно ли напоминать тебе, Арчи, что дела не должны мешать приему пищи?

— Нет. К тому же речь идёт не о деле. При убитом найдены документы на имя Марко Вукчича. Пэрли говорит, что никаких сомнений в личности убитого нет, поскольку двое сыщиков знали Марко в лицо, но он хочет, чтобы я приехал для опознания. Если вы не возражаете, я поеду. Конечно, это зрелище менее приятное, чем баскетбол, но я уверен, что Марко на моем месте поступил бы так же…

Вулф молча положил нож и вилку на тарелку. Он уставился на меня, уголок его рта дернулся раз, потом другой. Чтобы остановить тик, Вулф стиснул губы.

Наконец он кивнул мне:

— Ступай. Позвонишь.

— У вас есть какие-то…

— Нет. Позвонишь.

Я повернулся и вышел.

Пройдя квартал по Десятой авеню, я поймал такси на Тридцать четвертой улице. Машина быстро пересекла Манхэттен и доставила меня к зданию городского морга на Восточной Двадцать девятой улице. Поскольку меня там знали и ждали, то пропустили без лишних вопросов.