Черная Ганьча. Вьюга

Как два изваяния застыли на просеке по ту сторону вспаханной полосы красавец-рогаль и безрогая оленуха, постояли, осторожно прислушиваясь, не веря окружавшей их тишине. И вдруг бросились в спасительный лес, откуда вышли минуту назад.

В чаще послышался треск сухого валежника.

Суров и предполагал, что тревога окажется ложной. Но выговаривать молодому солдату не стал.

— Ничего, Назарчук, — сказал, возвращая часовому бинокль. — Ничего страшного. Лучше принять оленя за нарушителя, чем наоборот. Продолжайте службу.

Солдат благодарно улыбнулся в ответ.

Перед тем как спуститься вниз, где слышался зычный голос старшины Холода, Суров оглядел свое небольшое хозяйство. С вышки оно представлялось маленьким, забытым людьми хуторком, затерявшимся посреди огромного лесного массива. Стояли два домика с хозяйственными постройками, и сдавалось, что скоро их захлестнет зеленая прорва, в которой тонули и дорога, касательной к заставе перечертившая узенькую полоску проселка, и выщипанные просеки, и пепельная змейка реки в солнечных зайчиках.

Впервые со дня Вериного отъезда шевельнулось сомнение: может, права она? По-своему, конечно. Но рассуждать Сурову было некогда. Он заспешил, ловко сбегая по гремящей металлической лестнице, чувствуя, как перекладины вибрируют под ногами.

День был солнечным, но сильно парило. За насыпью разобранной леспромхозовской узкоколейки, густея и наливаясь, опять собирались темные облака.

В воздухе над спортгородком, с трех сторон окруженным ольховником, дрожало легкое марево — после вчерашнего ливня земля не успела просохнуть, и над этой отвоеванной у леса узкой полосой глинозема висела вязкая духота, как в заставской бане. Суров то и дело вытирал с лица и шеи испарину, но с окончанием занятий не торопился — близился инспекторский смотр.

Уже по третьему разу солдаты преодолевали полосу препятствий, умело и сноровисто, словно им были нипочем коварные лабиринты и отвесные стенки, широкие рвы и узенькие проломы, и гранаты метали точно по цели — в траншею, ни одной мимо. Старшина в родной стихии будто помолодел, ходил орлом, весело отдавая команды, подкрученные кверху усы стояли торчком. На глазах человек преобразился, не скажешь, что без года — полсотни. Еще молодому даст фору, даром что тяжеловат.

И все же наступила пора закругляться.

— Теперь наш с вами черед, Кондрат Степанович, — сказал Суров подошедшему старшине. — Пошли, что ли?

Холод привычно вскинул к козырьку правую руку:

— Есть, товарищ капитан. Правда, оно…

— Тогда за мной, бегом!..

Не заметив дрогнувших под усами губ старшины, не обратив внимания на мелькнувший в глазах испуг, Суров взял с места бегом, легко одолел первое препятствие, второе, с ходу, красивым броском, перемахнул через третье, ящерицей прополз под низенькой «мышеловкой», ни разу не зацепившись за колючую проволоку.

Не пришло в голову оглянуться назад. Не видел, как трудно дается Холоду полоса. А между тем грузный пожилой человек выбивался из сил. Выдохся старый вояка, будто сто верст отмахал без привала. От воротника до пояса гимнастерка на нем потемнела от пота, и руки висели вдоль тела как плети.

На выходе из спортгородка пограничников накрыла темная туча — полил косой дождь, шумный, веселый, и закипела, пузырясь в мгновенно налившихся лужах, вода.

Выкроив полчаса, Суров забежал домой закончить уборку квартиры. Таз с водой стоял посреди столовой напротив открытого во двор окна, тряпка валялась на недомытом, в грязных потеках, крашенном охрой полу, сухая и покоробленная. Тряпку нагрело солнцем, и Суров, окунув ее в теплую воду, вспомнил привычку жены мыть полы теплой водой с мылом — чтобы ярче блестели.

С пятачка — места для курения, прозванного солдатами «брехаловкой», — в открытое окно тянуло табачным дымом, слышались возбужденные голоса — видно, солдаты о чем-то спорили, как часто между ними случалось, когда расходились во мнениях.

Много раз Суров собирался убрать из-под своих окон врытую в землю железную бочку и две деревянные скамьи на чугунных подножках, да все руки не доходили. Сейчас ему было не до «брехаловки» с ее спорщиками — воспоминание обострило в нем чувство тоски по сыну. Оно теперь часто в нем обострялось, стоило лишь войти в пустую квартиру, отданную во власть пауков — они на удивление быстро заволакивали углы паутиной.

Устоявшаяся тишина нежилых комнат, где каждый звук отдавался как в пустой бочке и каждый предмет напоминал об уехавшем Мишке, гнала Сурова вон — к людям, к работе, которой хватило бы на троих; он и ночевать сюда приходил только изредка, от случая к случаю.

На пятачке становилось не в меру шумно, громче всех звучал голос Шерстнева. Солдат по второму году службы, он любил поговорить и покрасоваться перед другими.

Суров невольно прислушался.

— Шагистика и муштра во все времена и эпохи убивала в человеке талант и живую мысль, — горячился Шерстнев. — Что ты мне доказываешь, старший сержант! Недаром при царе самых талантливых ссылали не только на каторгу, но и в солдаты.