Черемуха, черемуха…

За черемухой, которая уже отцвела, мелькнуло что-то алое и исчезло, поглощенное зеленой дрожащей массой.

Вся земля под кустом белела от лепестков, а из глубины, оттуда, где в крапиве гнули шершавые торсы раскоряченные стволы, тянуло, как из подвала, прошлогодним холодом.

Безжизненные, голые ветви торчали по краю каркасом, а текучая листва наваливалась на них, и все это высилось посреди сенокоса беспокойной, гудящей под ветром кучей.

Инженер Апенов мучился под солнцем, дергаясь на телогрейке от наглых тяжелых паутов.

Две недели ждал он этого дня, когда можно будет раскидать сапоги, забросить подальше пропыленную полевую сумку, а затем распластаться в прохладной траве и загорать до изнеможения.

Он приподнялся, смахнул с голени очередного паута, перевернулся на другой бок, но, делая все это, не переставал следить за тем краем черемуховой глыбы, из-за которого вот-вот должна была появиться она.

И он увидит ее впервые, без робы и джинсов…

Она шагала в купальнике, по траве, высоко подымая ноги, осторожно ступая, держа в руках возле груди серый комок одежды.

Что-то сказала, да он не расслышал, но по тому, что она стала удаляться от него, понял: позвали купаться, и, резко рванувшись в густой воздух, поплыл за ней через желтый плес зреющего сенокоса, через серебристые волны ив, к белой обнаженной полосе песка.

Она решительно вошла в медленную воду, и от ее длинных ног метнулись стайки мальков, и плывущий куда-то пух дрогнул, и сладкий всплеск разбередил мутную гудящую тишину полдня.

Инженер Апенов повалился следом за ней, широко взмахнув руками, разведя ноги, словно в броске за трудным мячом, и вода, ухнув, захлестнула и скрыла его белую узкую спину…

Потом они отдыхали на песке, и Апенов, сломав густую ветку, отгонял мухоту от нее.

Он вспомнил вдруг апрель и тот день, когда солнце по-летнему резвилось на письменном столе, и ее приход к ним в изыскательский отдел, и ее простодушные глаза, едва тронутые тушью, и улыбку, которая со всеми держала дистанцию, и ее необычно низкий голос, вырывающийся из глубины, как беспокойный родник…

А вот сейчас она лежит на песке, зажмурив глаза и положив руки под голову.

Апенов смотрит и не может насмотреться.

Должно быть, у нее теплые, спелые, вкусные губы…

Апенову под тридцать.

Он безжалостно одинок и лишь книги с пластинками держат его на плаву, да ежегодные поездки в Ленинград, да редкие встречи с друзьями за покером.

Но теперь он готов отдать свою затянувшуюся свободу и квартиру, которая ему досталась от родителей, и зарплату этой чужой непонятной девочке.

Апенов не сомневается, что ей наверняка хочется после нудного техникума и надоевшей «общаги» спокойной жизни…

Когда он заговорил, все осталось по-прежнему.

Она продолжала дремать под солнцем.

А вокруг нее теперь носились не только мухи и комары, но и Рембрандт, Бах, Роден, Сенека, Бодлер.

Это инженер Апенов стоял на коленях и, размахивая веткой, кричал о том, как безбрежен океан мировой культуры, как он счастлив, что соприкоснулся с ним!

Он припал губами к ее неподвижной руке и зашептал:

– Я подарю тебе мир!

Она недоуменно посмотрела на его лысеющую голову, сморщила носик и вдруг сказала:

– Не такая уж я дура, как вам кажется. Думаете, не знаю, к чему все это… По крайней мере, Золя с Базеном читывала.

Инженер Апенов отполз на четвереньках в сторону и стал валяться, задыхаясь от хохота.

Ему представилась картина, как эта «мадама» в пестром халате стирает пыль с Дионисия Галикарийского, и смачно чихает распухшим носом, и зевает от полноты жизни.

А медленная холодная вода выползала из-за пригнутых весенним паводком кустов, и с дальнего переката доходил ровный шумок…

Через полгода инженер Апенов стоял на темно-алой ковровой дорожке рядом с невестой и думал о том, что у нее оказалось слишком много родственников, и они теперь жужжат вокруг нарядными мухами. А невеста вспоминала почему-то прошедшее лето и одинокую печальную черемуху посреди сенокоса…