Человек, который жил для других

В первый раз, когда я его увидел — т. е. не только увидел, но и поговорил с ним, — он сидел, прислонившись к ивовому пню, и курил глиняную трубку; Делал он это очень медленно, Но чрезвычайно добросовестно. А после каждой затяжки вынимал трубку изо рта и фуражкой отгонял дым.

— Тошнит? — спросил я из-за дерева, приготовившись в ту же минуту дать стрекача, потому что ответы больших мальчиков за дерзости малышей обыкновенно принадлежат к вещам такого рода, которых полезнее избегать.

К моему удивлению — а также и облегчению, ибо при втором взгляде я заметил, что не оценил по достоинству длину его ног — он, по-видимому, нашел вопрос естественным и уместным и ответил с непритворной искренностью: «Нет еще».

Мне захотелось чем-нибудь помочь ему — чувство, которое он, по-видимому, понял, я оценил. Выйдя из своей засады, я уселся рядом с ним и некоторое время молча разглядывал его. Вдруг он спросил: «Ты когда-нибудь пробовал пить пиво?»

Я признался, что нет.

— О, это такая гадость! — прибавил он с невольным содроганием.

Забыв из-за горьких воспоминавший прошлого, невзгоды данной минуты, он задымил своей трубкой без должной осмотрительности.

— А вы часто пьете? — осведомился л.

— Да, — мрачно ответил он. — Все мы, пятиклассники, пьем пиво и курим трубки.

Бледное лицо его еще более позеленело. Он вдруг вскочил и побежал к забору. Но не дойдя до него, остановился и обратился ко мне — не поворачивая однако головы:

— Если ты, клоп, пойдешь за мной и станешь подглядывать, я тебе колотушек надаю, — быстро сказали он и скрылся со странным горловым звуком.

По окончании учебного года он покинул школу, и мы с ним долго не видались. Но как-то раз (в это время мы оба были уже взрослыми молодыми людьми) я наткнулся на него, на Оксфорд-Стрите, я он пригласил меня провести несколько дней у его родных в Сэрри.

Застал я его бледным и удрученным. Время от времени он вздыхал. Пока мы гуляли по лугу, он значительно повеселел, но лишь только мы приблизились к дверям дома, он вдруг словно опомнился и опять начал вздыхать. За обедом он ровно ничего не ел, выпил только стаканчик вина, да искрошил кусочек хлеба. Меня это встревожило, но его родные — незамужняя тетка, которая вела хозяйство, две старшие сестры, да подслеповатая кузина, бросившая своего мужа в Индии, — по-видимому, были в восторге. Они переглядывались, одобрительно кивали головой и улыбались. Разочек он по рассеянностн проглотил корочку хлеба, и они тотчас же приняли огорченный и изумленный вид.

В гостиной я под прикрытием чувствительного романса, распеваемого кузиной, расспросил тетку.

— Что с ним? — сказал я. — Он болен?

Старушка захохотала.

— И вы когда-нибудь будете таким, — лукаво шепнула она.

— Когда? — осведомился я, естественным образом сильно встревожившись.

— Когда влюбитесь, — был ответ.

— Так он, значит, влюблен? — после маленькой паузы спросил я.

— А разве вы этого не видите сами? — ответила она с легким презрением.

Я был молод, и вопрос меня заинтересовал.

— И он ни разу не будет обедать, пока это не пройдет? — спросил я.

Она зорко посмотрела на меня, но очевидно решила, что я только глуп.

— Подождите, когда придет ваша очередь, — ответила она, тряхнув локонами. — Разве пойдет на ум еда тому, кто действительно влюблен!

Ночью, часов около двенадцати мне почудились шаги в коридоре. Тихонько проскользнув к двери я, открыв ее, я увидел моего приятеля, который в халате и туфлях спускался по лестнице, я подумал, что муки любви подействовали на его психику, и он сделался лунатиком. Частью из любопытства, отчасти же боясь оставить его одного, я наскоро оделся и пошел за ним.

Он поставил свечу на кухонный стол и прямехонько направился к дверям кладовой, откуда вскоре вынырнул с куском холодной говядины, фунта в два весом, и с кружкой пива, вместимостью около литра. Я удалился в то время, когда он еще разыскивал пикули.

Я присутствовал на его свадьбе, и мне показалось, что он старается проявить больше восторга, чем может чувствовать человеческое существо. Пятнадцать месяцев спустя я случайно увидел в Times'е объявление, извещающее, что у моего приятеля прибавление семьи, и, возвращаясь со службы домой, зашел поздравить его. Я застал его в передней, где он со шляпой на голове расхаживал взад и вперед, останавливаясь время от времени у стула, за котором стояли тарелка с неаппетитным куском холодной баранины и стакан лимонада. Видя, что кухарка и горничная праздно слоняются но дому, очевидно скучая без дела, и что столовая, где ему было бы гораздо лучше закусывать, совсем убрана и пуста, я в первую минуту не мог понять, зачем он нарочно устраивается так неудобно. Но оставив свои размышления при себе, я осведомился, как здоровье матери и ребенка.

— Как нельзя лучше, — со стоном ответил он. — Доктор говорит, что это самые благополучные роды за всю его практику…

— Рад слышать, — ответил я. — Я боялся, что ты очень измучился.