Человек, который стал Богом

Глава первая. Неприкасаемое одиночество.

Поверхность земли никогда не была ровной как нарисованная графитом линия. Земля находит особую прелесть в том, чтобы обладать неточностями и географическим несовершенством – красными каньонами, песчаными дюнами, холодными пещерами, вечнозелеными долинами и даже городскими впадинами, пробоинами, дырами. Эти дорожные углубления, рваной формы и разной глубины, естественного и искусственного происхождения, любят хранить в себе покорно скопившиеся воспоминания серых туч – дождливую воду. По-просту говоря, это обычные лужи, на водяной глазури которых мелькают измученные лица людей, устало бросивших в них свое отражение и голубей, слетающихся с воробьями на частный водопой. Но в тот московский вечер лужи рукоплескали по особому – по ним шел необыкновенный человек. Он был неопределенного пола и возраста, но прохожие угадывали в нем мужчину средних лет, задумчивого и высокого. Если бы вам посчастливилось заглянуть ему поглубже в глаза, вы бы заметили в них тихий костер живого и благоговейного интереса ко всему происходящему вокруг. И если бы вы заметили его тихое светящееся любопытство, вы бы непременно захотели узнать, почему этот странный, неизвестный вам мужчина проливает своими глазами свет на все, к чему припадает его жадный взор. Его внешность не нуждается в описании, поскольку не имеет никакого отношения к происходящему у него внутри.

Если бы пешеходы были более внимательными и не столь погруженными в себя, они бы заметили, что лужи, по которым бесстрашно и свободно шагал этот мужчина, буквально расступаются перед взмахом его длинных ног. Лужи не только пропускали его вперед, но и одаривали его непередаваемой симфонией мягких, вздрагивающих оваций. Казалось, что даже воробьи, шелестя своими крылышками в воде, прерывали свои водные процедуры, взметнув по кривой вверх, и радостно приветствовали его. Высокие многоэтажки подыгрывали ему бессчисленными оконными бликами и щекотали его лучистые глаза. Ветер бесконечное число раз бросался ему в лицо, снова и снова целуя его сильным воздушным потоком. Солнце стояло высоко, но украдкой поглядывало на необычного незнакомца и томило его своим многозначительным теплом и лаской. Абсолютно вся жизнь вокруг встречала походку этого мужчины как победоносную и триумфальную, словно это был не прохожий, а римский император, тайно вошедший в город после победы над жестоким врагом. Распущенный шарм, какая-то внутренняя сила рождали величавую поступь этого незаурядного, но внешне очень простого человека. Путник был тотально увлечен собственным шествием и излучал неподдельный интерес не к тому, куда он идет и не к тому, почему он идет, а к самому процессу ходьбы. Он живо интересовался смыслом движущей силы, подчиняющей его мускулы и жилы динамическому закону непонятой жизни. Словно он был пилотом тела, в которое был усажен четыре минуты назад, но который не прекращал получать ментальное удовольствие от плавных и органичных движений этого плотского скафандра, где каждая деталь присутствует в силу своей необходимости и важности, где процессия напряжения и расслабления мышц складывается в живое преодоление ограниченной немощи. У него было чувство, что своими длинными ногами он вращает огромную планету, вальсирующую вокруг солнца миллионы лет. Он радовался не тому, что умеет ходить, а тому, что здесь и сейчас, среди тысяч поворотов судьбы и человеческих дыханий, среди сотен взмахов голубиных и воробьиных крыл, среди десятков автомобильных перекличек и цветовых игр идет он сам – мужественный человек! Все его танцующее, пробивающееся вперед движение было невероятно покровительственным, магнетически притягательным, особенно для женщин, встречавшимся у него на пути. Он шел к ним на встречу так, будто они ждали этой встречи больше, чем он. Он смотрел на них так, как-будто знал их все до одной. Как-будто владел ими всеми. Как-будто они все были тайно влюблены в него, но тщательно это скрывали под гримом культурного бесчувствия.