Человек, который спит

Стоит тебе закрыть глаза, как начинаются приключения сна. Через какое-то время, на смену знакомому полумраку комнаты, — темному объему, разбитому на отдельные детали, где твоя память без труда узнает многократно исхоженные тобою пути, прочерчивая их от мутного квадрата окна, воссоздавая раковину по отблеску, а этажерку — по чуть бледноватому корешку книги, выделяя более темную массу висящей одежды, — приходит двумерное пространство подобное картине без четких границ, что образуется под очень острым углом к линии твоих глаз, словно ее почти перпендикулярно поставили на косточку твоего носа, причем картине, которая сначала может казаться тебе однообразно серой или, скорее, нейтральной, бесцветной и бесформенной, но затем довольно быстро оказывается обладательницей по меньшей мере двух свойств: во-первых, она становится более или менее темной в зависимости от того, как сильно ты сжимаешь веки, или, точнее, как если бы при закрытых глазах давление на линию твоих бровей изменяло наклон плоскости по отношению к твоему телу, как если бы линия твоих бровей оказывалась на их стыке, и, следовательно, — хотя доказать это следствие можно лишь его очевидностью, — изменяло качество, то есть плотность темноты, которую ты замечаешь; во-вторых, поверхность этого пространства совершенно неправильна, точнее, расположение, распределение сумрачности происходит неравномерно: верхняя зона — явно темнее, нижняя зона, кажущаяся тебе ближе, — хотя теперь уже очевидно, что понятия «близко» и «далеко», «наверху» и «внизу», «спереди» и «сзади» напрочь утратили точность определения, — с одной стороны, выглядит намного серее, то есть ненамного нейтральнее, как тебе казалось вначале, а именно намного белее, а с другой стороны, содержит или поддерживает некие подобия мешочков или капсул (приблизительно так ты представляешь себе слезные железы) с тонкими и реснитчатыми краями, внутри которых дрожат, трясутся и скручиваются белые-пребелые проблески, иногда очень маленькие, словно тончайшие полоски, иногда довольно крупные, почти жирные, словно червяки. Эти проблески — хотя термин «проблеск» к ним совсем не подходит — обладают любопытной особенностью ускользать от взгляда. Стоит лишь задержать на них внимание — не делать это почти невозможно, так как они танцуют перед твоими глазами, а все остальное едва существует, поскольку на самом деле по-настоящему различаются лишь стык твоих бровей да с трудом воспринимаемое расплывчатое двумерное пространство, где неравномерно растекается мрак, — итак, стоит лишь всмотреться — хотя, разумеется, это слово отныне уже ничто не означает, — стоит лишь попробовать приблизительно определить их форму, фактуру или какую-нибудь отличительную черту, как сразу же — можешь не сомневаться — окажешься с открытыми глазами напротив окна, мутного прямоугольника, вновь ставшего квадратным и ничуть не похожим на тот или те мешочки. Впрочем, через некоторое время после того, как ты снова закрыл глаза, они — а вместе с ними и слегка скошенное пространство, закрепленное на твоих бровях, — появляются вновь, и, похоже, никак не изменившись с прошлого раза. Однако и в этом ты не можешь быть окончательно уверен, так как по истечении с трудом определяемого времени — хотя пока еще ничто не позволяет тебе убедиться в их действительном исчезновении — ты уже можешь отметить, что они стали значительно бледнее. Отныне ты имеешь дело с неким подобием полосатой серости, которая по-прежнему принадлежит все тому же пространству, кое-как продлевающему плоскость твоих ресниц, но, похоже, деформированному так, что оно постоянно заваливается влево; ты можешь его разглядывать, изучать, не нарушая всей картины, не вызывая немедленного пробуждения, но это не представляет никакого интереса. Если что-то и проявляется, то справа, а именно доска полки, более или менее сзади, более или менее сверху, более или менее справа.