Ч. Вордсворт

Каждый день в одно и то же время возле гостеприимных домов на Мигель Стрит появлялись трое нищих. Около десяти часов проходил индус в дхоти[1] и белой куртке, и мы насыпали ему банку риса в заплечный мешок. В двенадцать приходила старуха, дымя глиняной трубкой, и получала один цент. В два мальчик приводил слепого, и тот уносил пенни.

Изредка забредал какой-нибудь попрошайка. Один раз зашел человек и сказал, что хочет есть. Мы накормили его. Потом сказал, что хочет курить, и не уходил, пока ему не поднесли спичку. Больше он не показывался.

Но самый странный посетитель появился однажды после обеда, часа в четыре. Я уже вернулся из школы и успел переодеться. Он спросил:

— Сынок, можно зайти к вам во двор?

Роста он был невысокого и одет аккуратно. На нем была шляпа, белая рубашка и черные брюки. Я спросил:

— А что вы хотите?

Он ответил:

— Хочу посмотреть ваших пчел.

У нас во дворе росли четыре карликовые пальмы гру-гру, а на них лепились тучи незваных пчел.

Я взбежал по лестнице и крикнул:

— Ма, там какой-то дядя. Говорит, что хочет посмотреть пчел.

Мать вышла, глянула на него и спросила неприветливо:

— Что вы хотите?

— Хочу посмотреть ваших пчел.

Он так правильно говорил по-английски, что это звучало даже неестественно, и я видел, как мама встревожилась. Она сказала мне:

— Оставайся здесь и присмотри за ним, пока он будет глазеть на пчел.

— Спасибо, мадам, — сказал он. — Вы сделали доброе дело.

Он говорил очень медленно и очень правильно, будто каждое слово стоило денег.

Мы с ним смотрели на пчел примерно час, сидя на корточках возле пальм. Он сказал:

— Мне нравится смотреть на пчел. А тебе, сынок, нравится смотреть на пчел?

— Мне некогда, — ответил я.

Он грустно покачал головой и сказал:

— А я люблю смотреть на них, просто смотреть. Могу часами смотреть на муравьев. Ты когда-нибудь наблюдал за муравьями? А скорпионы, а сороконожки, а саламандры — за ними ты наблюдал?

Я помотал головой. Потом спросил:

— Кто вы, мистер?

Он поднялся и сказал:

— Я поэт.

Я спросил:

— Хороший?

— Величайший в мире.

— А как вас зовут, мистер?

— Ч. Вордсворт.

— Ч. Значит Чарльз?

— Черный. Черный Вордсворт. Белый Вордсворт[2] — мой брат. У нас с ним одна душа. Даже на такой маленький цветок, как ипомея, я могу смотреть и плакать.

Я спросил:

— А плакать зачем?

— Зачем, сынок? Зачем? Узнаешь, когда вырастешь. Ты ведь тоже поэт, да-да. А раз ты поэт, значит, и плакать можешь обо всем.

Мне не было смешно. Он спросил:

— Ты любишь мать?

— Когда не бьет.

Он вынул из кармана листок с отпечатанным текстом и сказал:

— На этом листке написано величайшее стихотворение о матерях, и я хочу продать его тебе за четыре цента. Почти даром.

Я зашел в дом и спросил:

— Ма, хочешь купить стих за четыре цента?

— Скажи этому бездельнику, пусть убирается прочь с моего двора, слышишь? — ответила мать.

Ч. Вордсворту я сказал:

— Мама говорит, у нее нет четырех центов.

— Такова участь всех поэтов, — ответил Ч. Вордсворт и спрятал листок в карман. Казалось, он не сильно огорчился. Я сказал:

— Странно вот так ходить и торговать поэзией. Так делают только сочинители калипсо[3]. А много у вас покупают?

— Пока еще ничего не купили.

— Так зачем же ходить?

— Так я многое вижу и всегда надеюсь встретить поэтов.

— А что, правда, что я тоже поэт?

— Такой же великий, как я, — сказал он.

И когда Ч. Вордсворт ушел, я молился, чтобы опять встретиться с ним.

Неделю спустя, возвращаясь из школы, я встретил его на углу Мигель Стрит. Он сказал:

— Я уже давно поджидаю тебя.

Я спросил:

— Вы что-нибудь продали из своих стихов?

Он покачал головой и сказал:

— У меня во дворе растет самое лучшее манговое дерево в Порт-оф-Спейне. А сейчас плоды спелые, и рыжие, и очень сладкие, и сочные. Я ждал тебя здесь, чтобы сказать об этом и пригласить отведать моих манго.

Он жил на Альберто Стрит в убогом домишке, стоявшем посреди участка. Двор был весь в зелени. И там росло большое манговое дерево. И кокосовая пальма, и слива. Место казалось диким, как будто находилось далеко за городом. И оттуда не было видно больших бетонных домов.

Он сказал правду. Плоды манго были сладкие и сочные. Я съел штук пять или шесть, и желтый сок манго тек по рукам к локтям и по подбородку и капал на рубашку.

Когда я вернулся домой, мать спросила:

— Где это ты пропадал? Вообразил, что стал взрослым, и теперь можно шляться по всей округе? А ну-ка, срежь мне прут.

Она больно отстегала меня. Я выбежал из дома, поклявшись себе, что никогда не вернусь обратно, и отправился к Ч. Вордсворту. Я ужасно злился, из носа текла кровь. Ч. Вордсворт сказал:

— Не плачь, пойдем лучше погуляем.

Я перестал реветь, но еще всхлипывал. Мы пошли гулять. Мы шли по Сент-Клэр-Авеню к «Саванне»[4] и вышли к ипподрому. Ч. Вордсворт сказал:

— Давай, ляжем на траву и будем смотреть в небо, и я хочу, чтобы ты задумался, как далеки от нас вон те звезды.

Я сделал, как он велел, и тогда понял зачем. Мне казалось, я стал пустой, и в то же время я чувствовал себя таким огромным, таким великим. Я забыл про обиду, и слезы, и побои.