Цепь преступлений в Бландингском замке

День, когда Беззаконие подняло свою безобразную голову в Бландингском замке, был на редкость чудесным. Солнце сияло на небе васильковой голубизны, и куда как приятно было бы не спеша описать старинные стены замка, бархатные подстриженные лужайки, разбросанные по холмам парки, раскидистые деревья, благовоспитанных пчел и вежливых птиц — всю картину, на которую щедро изливало свои лучи солнце.

Но читатели детективной литературы — народ нетерпеливый. Их раздражают пейзажные рапсодии, и они хотят поскорее перейти к чему-то существенному. Когда, спрашивают они, начались преступные дела? Кто в них был замешан? Была ли кровь, и если была — то сколько? И — самое главное — где был и что делал в это время каждый персонаж? Рассказчик, который хочет завладеть вниманием читателей, должен предоставить всю эту информацию на самой ранней стадии.

Итак, волна преступлений, которой суждено было потрясти одно из самых величественных в Шропшире имений до самого основания, нахлынула на него в середине летнего дня, и расстановка персонажей, вовлеченных в эти преступления, была следующей.

Кларенс, девятый граф Эмсворт, владелец и властитель замка и поместья, находился в садовом домике, проводя совещание с Энгусом Макалистером, своим главным садовником, на тему выращивания зеленого горошка.

Его сестра, леди Констанция, прогуливалась по аллее со смуглым молодым человеком в очках, по имени Руперт Бакстер, который одно время был личным секретарем лорда Эмсворта.

Бидж, дворецкий, сидел в садовом кресле на лужайке позади замка, куря сигару и читая главу шестнадцатую «Человека без пальца на ноге».

Джордж, внук лорда Эмсворта, рыскал по зарослям кустарника с духовым ружьем, с которым он ни на минуту не расставался.

Джейн, племянница его светлости, находилась в летнем домике у озера.

И солнце безмятежно бросало свои лучи на — как мы уже указывали — лужайки, стены замка, деревья, пчел, птиц наилучших пород и раскинувшиеся по холмам парки.

Вскоре лорд Эмсворт покинул садовый домик и неспешной походкой направился к замку. Он пребывал в самом счастливом расположении духа. Весь день его не покидало чувство полнейшего довольства и умиротворенности, и в виде исключения Энгус Макалистер не сделал ничего, чтобы его нарушить. Обычно, когда лорд Эмсворт пытался спорить с этим мулом в образе человека, тот произносил: «М-мм…» — и становился похожим на упрямого шотландца, а затем произносил: «Гмм…» — и опять становился похожим на шотландца, а затем просто теребил пальцами свою бородку, продолжая молча быть похожим на шотландца, что действовало на его восприимчивого работодателя чрезвычайно раздражающе. Но в этот день все выглядело так, словно садовник прошел заочный курс хороших манер, и у лорда Эмсворта не было того тревожного чувства, которое его всегда охватывало в подобных случаях, что, как только он повернется к Макалистеру спиной, его тонко продуманная и высоконаучная система садоводства будет отправлена на полку, а на практике в деле выращивания зеленого горошка будет применен какой-нибудь «Новый курс», как будто бы лорд Эмсворт никогда ни слова не произнес по этому поводу.

Приближаясь к террасе, он мурлыкал какую-то песенку. У него была четкая программа на сегодня. Примерно с час, пока жара хоть немного не спадет, он будет читать в библиотеке книгу по свиноводству. После этого он пойдет понюхать розы и, может быть, снимет кое-где с листьев улиток. В этих маленьких радостях было все, что требовалось его простой душе. Он не желал большего. Просто спокойно жить, и чтобы никто его не тревожил.

И теперь, когда Бакстер уволился, думал он в приподнятом настроении, его действительно никто не тревожит. Правда, как он смутно припоминал, неделю назад возникли какие-то неурядицы — что-то насчет человека, за которого его племянница Джейн хочет выйти замуж, а его сестра Констанция не хочет, чтобы она выходила, но, очевидно, все обошлось. Однако даже когда вся эта история достигла своего апогея, даже когда воздух сотрясался от женских криков и Констанция наскакивала на него, крича: «Будешь ли ты наконец слушать, Кларенс!» — он всегда мог сказать сам себе, что, как бы все это ни было неприятно, оставалось нечто светлое: Руперт Бакстер больше у него не служит.