Царский духовник

Во всей обширной русской земле стояла теплая хлебородная осень. Такой благодатной поры не помнили люди великого княжества Московского с того самого года, когда сел на престол царственный отрок великий князь Иоанн IV Васильевич; а с того времени уже немало лет протекло. Возрос годами великий князь, власть и правление в руки свои приял, супругу себе избрал - прекрасную ликом, нравом кроткую Анастасию Романовну, из рода боярского Захарьиных-Юрьевых. Многого ждала земля русская от юного владыки, державшего под рукой своей царство могучее.

А покамест веселились люди знатные и люди простые во всем великом княжестве, что благословил Господь урожаем обильным труды хлеборобов деревенских. В лесистой и болотистой стране, что лежала вокруг славного древнего города Великого Новгорода, тоже вдоволь хлеба собрали: было с чего тиунов московских неподатливых ублаготворить, было с чего и на храм святой Софии архиепископу Новгородскому лепту малую принести, было с чего для праздника осеннего в домах богато столы накрыть на утешение многотерпеливому сердцу крестьянскому. Радость была и в большом селе, что лежало на берегу реки Волхова, в пяти днях пути от Великого Новгорода. Село было из зажиточных, среди изб крестьянских даже церковка невеликая возвышалась, и блестел на деревянной крыше ее позолоченный крест. Хлебопашеством да рыбачеством промышляли мужички сельские; лодки их валкие плоскодонные смело бороздили гладь Волхова широкого, сети нехитрые вылавливали вдоволь рыбы всякой, и продавали ее ловцы мимоезжим купцам московским да новгородцам.

Жил в том селе вдовый священник, строго соблюдал он паству свою, и всем сердцем любили его прихожане.

В осеннее утро светлое сидел старый пастырь на завалинке, близ маленькой, но крепкой избушки, что срубили мужички для своего священника любимого. Был он еще телом могуч; из-под густых седых бровей строго и зорко глядели очи его, полные какой-то силы тайной, кажется, насквозь пронизывали эти очи каждого, видели всякое помышление, всякое лукавство проникали. Длинная седая борода падала густыми, волнистыми прядями на широкую грудь, не разредило беспощадное время и обильных кудрей на голове его, только посеребрили их живым серебром - сединою белоснежною - многие минувшие годы. Сидел старый священник в бедной ряске, мужицкой шапкой покрыл он свою седую голову. Вокруг старца собрался, со всего села сбежавшись, малый народ - детишки деревенские. Много их тут было: загорелые, запыленные, в зипунишках домотканых, сидели и лежали они на траве без крика и шума обычного, устремив живые глазенки на доброго батюшку. С умилением и лаской тихою поглядывал на них старик, беседовал с ними кротко и вразумительно.

- ПТимоша, - молвил он загорелому крепкому малышу, что сидел у самых его ног. - Никак, ты позавчера с отцом-то до самой ночи рыбачил?

Ответил старику Тимоша бойко и радостно; любо ему было, что знал священник про его трудолюбие, что он-де уже семье помуга.

- До самой ноченьки-то рыбачили мы в затонах, батя. Изморились мы с тятькой, просто ног под собой не чуяли. А рыбки послал нам Господь Бог вдоволь - по самые края лодку наполнили…

- И есть за что похвалить тебя, дитятко. И впредь помогай отцу в трудах его… И то ты правдивое слово молвил, что не сами вы столько рыбы добыли, а послал вам Господь Бог за труды ваши. С трудом да молитвою никогда на белом свете нужды не узнаешь. Так-то, малыш мой разумный.

И ласково погладил старец Тимошу по его головенке кудрявой. Завидно стало остальной детворе, что Тимошку-озорника батя хвалит, и наперебой стали кричать звонкими голосишками ребята малые.

- А я вечор нашу буренушку доила, - крикнула черноглазая Наталка. - Матке-то недужилось!

- А я экую уйму хворостняку нарубил! - похвалился другой малец, Мишутка.

- А я утресь молотил с тятькою, - кричал третий, запустив ручонку смуглую в белые, как лен, волосы.

- А я с маткой жниво с утра до ночи жала: истомилась, измучилась, - молвила девочка, что хоть поболее других была, а все же батиной ласки другим уступить не хотела.

Светлая, кроткая, словно тоже детская, улыбка показалась на строгом лице старого священника; не перебивая слушал он, что выкрикивали ребятишки, и оглядывал он очами добрыми всех этих малышей, загорелых и запыленных.

- Добро, детки мои, добро! Все-то вы, как я погляжу, ребята славные… Только не след похваляться друг перед другом трудом своим да послугой своей. Бог-то, Батюшка, все с небес видит, все примечает. Коли сделал человек дело благое, посылает ему Господь на душу облегчение; коли худое что сотворил, совесть-то, данная нам от Господа, не даст грешнику покоя. Будьте, детки, смиренны и незлобивы.

Притихли малыши, слушая батю любимого, потупились все, молчат. Только Тимоша, от стыда вспыхнув ярче зарева, прижался к ногам старца и зашептал ему:

- Я ведь, батя, не сам похвалялся; ты же меня опросил.