Цареградский оборотень. Книга первая

Столь велик и необъятен был царский дворец в Константинополе, что в светлое время дня в нем всегда можно было насчитать не менее трех тысяч комнат не доступных солнцу.

Денно и нощно во дворце горели огни. В черные жала фитилей вытекала река оливкового масла, равная Нилу. Свечи истаивали за сутки целыми рощами, в которых порой укрывались от охотников звериные стада и птичьи стаи. И звери не выходили из восковых чащоб до тех пор, пока им на холки не начинали падать горящие перья. Тьмы же в любой час оставалось в избытке, безо всяких на то царских трат.

Тьма лишь отступала, сгущалась в тех местах, на которые не хватало нитей и лоскутков света, терпеливо дожидалась последних времен, когда наконец все реки иссякнут и рощи уступят место голым пустыням. От рассвета до заката тьма отпускала дворец, как лихорадка отпускает человека, коварно затаиваясь во всех жилах, мышцах и порах его тела.

И только дважды в году, а именно в дни равноденствия, солнце золотыми стрелами поражало, пронизывало всю дворцовую тьму насквозь, но об этом никто не знал.

По такой причине никто во дворце не знал и дурную примету, гораздо худшую, чем все известные в ту пору приметы, имевшие силу в пределах дворцовых стен. Если в заветные дни тучи начинали заволакивать восток перед рассветным часом, то василевсу ради спасения жизни надлежало немедля отречься от престола, покаяться в грехах и уйти в монастырь. Но василевсы не ведали опасного предзнаменования, а если бы и ведали, то кто бы из них, вседержителей, отказался бы испытать судьбу?

Первым подтвердил неведомую примету Анастасий, имевший глаза разных цветов; причем его карий правый глаз видел только днем, а левый, цвета падающей воды, — только ночью. Анастасий был низложен на второй день по знамении и ослеплен поочередно на оба глаза, которыми так гордился: дневной глаз ему выкололи в полдень, а ночной — следом, в полуночную стражу. Потом посреди ипподрома при большом стечении народа этого вчерашнего василевса торжественно освежевали «по-аварски», ибо до той поры только авары сдирали шкуру с овцы, начиная с курдюка.

Вторым оказался Ипатий, правивший без году неделя. Этот настырный самозванец, зная толк в логике и ораторском искусстве, с помощью своего таланта узурпировал власть накануне осеннего равноденствия. На другой день пошел дождь, и спустя неделю царя отравили настойкой на индийских пауках. Говорят, когда он умирал в муках, его язык почернел и вытянулся, извиваясь, изо рта на целый локоть, чтобы достать и ужалить насмерть самих отравителей.

Третьей жертвой пасмурного утра стал император Михаил Хризокопр, который свел со света четырех племянников, имевших более него прав на престолонаследие. Ему было позволено царствовать три года и еще почти целый год по знамении. Он очень любил мед, и наконец его утопили в меду мятежные гвардейцы-схоларии[1]. Четверо стражей схватили императора за столом, в час трапезы, опустили его голову в чашу с медом и крепко держали до тех пор, пока мед не проступил у василевса по всему хребту сквозь парчовую далматику[2] и не потек по золотым ножкам стула на пол.

Утро осеннего равноденствия года семьсот сорок девятого от Рождества Христова выдалось как никогда ясным, но чуда не произошло.