Бывшие

…«Правильно люди сказывают: не человек красит место, а место красит… или наоборот?»

Задав себе этот вопрос, Дмитрий Акимыч Ползунков остановился и повернулся спиной к ветру, чтобы немного передохнуть. Ветер дул тот самый, северо-западный, о котором предупреждали с утра по радио. Но градусов было, пожалуй что, не двадцать пять, а все тридцать. В такой лютый мороз лучше бы сидеть дома, в жарко натопленной горнице, и заниматься чем-нибудь по желанию: опять же слушатъ радио или заставить жену напечь блинов… Кстати, у Дмитрия Акимыча была полная возможность заниматься по желанию любым делом с тех пор, как он не числился больше председателем колхоза. Но дома не сиделось. Все хотелось доказать кому-то, что он прав, а все кругом виноватые. Что он обиженный, а все обидчики. И, наконец, что все здоровые, как бугаи, – вот пускай и ворочают! – а он хворый. А отчего хворый? Оттого, что погорел здоровьем на работе…

Вот именно для доказательства своей неспособности к труду по причине болезни, которую никак не распознают врачи, он и отправился в районную больницу, туда-сюда шесть километров, по тридцатиградусному морозу.

Теперь он возвращался из больницы домой, и у него было достаточно свободного времени, чтоб на досуге подумать и о Месте, и о человеке, и о том, что сказывают люди.

– Конечно, есть председатели и лучше. Он тебе и в газете, он тебе и депутат, он и мало что не святой. А есть и хуже меня грешного, однако никто их с места не сживает. Кому как повезет…

Сказав вслух эти слова, Ползунков оглянулся, хотя знал отлично, что во всем белом свете, как и на всем белом поле, где живой душой крутилась только поземка под ногами да над головой гудели провода, никто расслышать этих слов не мог.

С дороги он нарочно свернул на занесенную снегом стежку над оврагом. На дороге могли попасться конные попутчики, предложили бы: «Подвезем?» Это его-то, Ползункова, когда он совсем еще недавно катал по этой самой дороге и на беговых дрожках и на двуколке, запряженной вороным жеребцом, а последнее время так даже на… Эх, неохота вспоминать, растравлять раны.

Он нес в кармане пузырьки с лекарствами и не выбрасывал их в овраг только потому, что собирался поставить их у себя дома на подоконнике, чтобы все проходящие видели: Ползунков лечится. Зря лекарств не пропишут. Значит, действительно укатали сивку крутые горки, уж теперь ему не до работы. А может, и грехи его все были не от чего другого, как от болезни: и грубость, и превышение власти, и нерадивость… Очень просто – на нервной почве…

Впрочем, не очень-то верил Дмитрий Акимыч в то, что колхозники ему посочувствуют, увидев пузырьки на подоконнике. И не для сочувствия собирался он выставить их напоказ.

О том, какая у него хворь, он знал лучше всякого врача, но даже сейчас, один на один с самим собой, он не признался бы, что хворь его – злость, такая злость, что и сам себе не мил! А уж все остальные, начиная с нового председателя, – сгинь, пропади пропадом, никого не жалко. И от этой разъедающей его злости пошли другие, мелкие, но подлые недуги: и зависть, и обидчивость, и лживость. Да мало ли еще всяких душевных воспалений, нарывов и наростов, от которых нет житья ни себе, ни людям.

Самым главным возбудителем болезни была прилипшая, как репей к коровьему хвосту, кличка «бывший».

Не первый раз в жизни Ползункова снимали с должности. Но все как-то оборачивалось, что снимут и тут же куда-нибудь сунут. И он, как неуспевающий ребенок, которого сердобольные родители из одной школы переводят в другую, был уверен, что родители не откажутся от него, не бросят на произвол судьбы и Митюше все равно хорошо будет житься на белом свете.

А тут сняли… Да что уж там – сняли, прямо выгнали из председателей и никуда не пристроили. Как будто забыли про человека.

Сперва он держался гордо, с таким видом, как будто у него, Ползункова, вся жизнь еще впереди. И тут вдруг кто-то, он даже не припомнит кто, прилепил ему эту кличку. Сказано было: бывший председатель колхоза. А потом два последних слова отвалились и осталось одно: «бывший».

Казалось бы, чтоб скорей отделаться от скверной клички, надо пойти к новому председателю и сказать, как ни в чем не бывало: «А ну, чего нынче делать? Сбрую чинить или подмогнуть ремонтировать свинарник?» Но тут-то и навалились все хвори разом: и злость, и гордость, и обида.

А что, как новый председатель сам подойдет и спросит: «Не думаешь ли ты, Дмитрий Акимыч, поработать, навоз повозить или пошорничать, благо это твоя первоначальная специальность». И что ему тогда отвечать? Дескать, не желаю, считаю для себя низким?… Это подумать про себя можно, а говорить такие вещи вроде как бы не рекомендуется. А тогда что же? Фартук надеть и идти шорничать, так, что ли?

И чтоб всего это не случилось, Ползунков стал ходить по врачам, предоставляя им самим догадываться, какая именно у него хворь.

Он ходил по врачам, а за ним по пятам ходила окаянная кличка «бывший».