Бьющий на взлете (СИ)

Annotation

Венеция тонет в море воспоминаний, герой сражается с неизбежным — с реальностью. Пять лет спустя Праги Гонза Грушецкий приземляется на берегу Адриатики и выясняет, что тут его ждут.

Есть истории, которые рассказываешь себе, чтобы забыть. Есть вопросы, в которых не найти правых и виноватых. Ты просто носишь эту дыру в себе, день за днем. Любовь сильна как смерть, истинная близость сильнее смерти. Становясь чудовищем, обрести опору можно только в себе самом.

Любовный роман без героини. А вам слабо?

Примечания автора:

Бесплатно в процессе выкладки, после окончания книга уйдет в ознаком. Выкладка ежедневно.

Фото для иллюстраций либо скрины гугл-карт, либо авторские (С) 2008, также использовано фото (С) Нины Архиповой.

Илона Якимова

Глава 1 Врата Лидо

Глава 2 Кондотьер

Глава 3 Риальто

Глава 4 Чужая свадьба

Глава 5 Идущий по крышам

Глава 6 О намерении

Глава 7 Потому что она

Глава 8 Имаго живут недолго

Глава 9 Будешь нашим королем

Глава 10 Проблемы поколений

Глава 11 О гениталиях ктырей

Глава 12 Побочная занятость

Глава 13 Паранойечка

Глава 14 Нимфа

Глава 15 Арсенал

Глава 16 Across The Universe

Глава 17 Фантом на фото

Глава 18 Аква альто

Глава 19 Звонок другу

Глава 20 Не было ничего

Глава 21 Что такое любовь

Глава 22 Guilty remembrance

Глава 23 Помрачение

Глава 24 Запах женщины

Глава 25 Королева

Глава 26 Подлинность

Глава 27 На взлете

Илона Якимова

Бьющий на взлете

Глава 1 Врата Лидо

Жизнь — это кот, уснувший на подоконнике.

Нежданно-негаданно он просыпается, падая с четвертого этажа.

Тициано Скарпо, «Венеция — это рыба»

There was only us in our world

And the music it never died, never died, never died

Врата Лидо

Тело требовало своё.

Дать значило подчиниться природе, отказать — выиграть еще некоторый отрезок времени до окончательного превращения в хитиновую тварь. И он научился осознавать отказ, данный самому себе, как разновидность аскезы, и оно щекотало нервы, более не задеваемые почти ничем — то, как снова он устоял. Пять лет он был вечно голоден, но жить с этим привык вполне. Живут же люди и с куда большей хтонью в голове и теле. А у него — только тело, голову-то свою он знал наизусть. Пять лет почти не прерывал полет, пока вот не приземлился на несколько дней. Адриатика, отступая и подступая, шурша, качала его, лежащего на берегу, в песке, — как в коконе, как в колыбели. Сейчас он казался себе личинкой человека более, чем когда-либо. Что за странная метаморфоза — молодеть сознанием по мере приближения к износу, к физической смерти? Гибче и восприимчивей умом он себя не ощущал никогда. И никогда так остро не чуял границ телесных возможностей, за которыми — пустота.

Песок — тусклое серебро с патиной, небо расходится именно над тобой, обнажаясь из оперения облаков, открывая путь, куда бы взлететь. Платиновый блеск мерно набегающих волн слепит, ловя последний солнечный луч, небеса цвета горлышка голубя, между серым и голубым, столь же бархатные, столь же трепетные. Пятьдесят — возраст максимально накопленной или растраченной силы. Ты всё еще можешь, но каждый раз как последний. И он мог, хотел, брал, но уже начинал замедляться, начинал сдавать. И понимал, и отворачивался от этого, и отвернуться не удавалось. Ян Грушецкий открыл глаза, чтоб успеть увидеть, как оседает солнце в Адриатику — в течение получаса, содрогаясь, кровя, — и вода принимает жертву, претворяя кровь в расплав, и заливает золото в лимфу его хитиновой твари.