Бурный рейс

В океанском порту, под навесом пирса, вы сразу оказываетесь в призрачном мире: уже не Здесь, но еще и не Там. Особенно ночью. Длинную туманно-желтую галерею захлестывает гул многоголосого эха. Грохот грузовиков и шорох шагов, резкое стрекотание корабельной лебедки и первый солоноватый запах океана. Время у вас есть, но вы торопитесь. Ваша прошлая жизнь – на суше – позади, будущая мерцает огнями иллюминаторов, а нынешняя, в этом коридоре без стен, слишком мимолетна, чтобы с нею считаться.

Вверх по трапу – и ваш новый мир, резко уменьшаясь, обретает реальность. Вы гражданин республики крохотней Андорры. Ваша жизнь почти не зависит от вас. Каюты похожи на одиночные кельи, надменны лица пассажиров и провожающих, невозмутимы помощники корабельного эконома, отрешенно внушителен помощник капитана, неподвижно застывший на верхней палубе. Слишком поздняя догадка, что лучше бы остаться, заунывный рев корабельной сирены, и ваш мир – не просто рейсовый корабль, а воплощенная в жизнь человеческая мысль, – вздрогнув, отчаливает навстречу тьме.

Адриан Смит, «знаменитость» рейса – не слишком знаменитый, но все же удостоенный вспышки магния, потому что репортеру назвали это имя, хотя он и не мог припомнить, в связи с чем, – Адриан Смит и его белокурая жена Ева поднялись на прогулочную палубу, миновали углубленного в себя помощника капитана и, отыскав уединенный уголок, остановились у борта.

– Наконец-то! – радостно воскликнул Адриан, и оба весело рассмеялись. – Теперь-то уж мы в безопасности. Теперь они до нас не доберутся.

– Кто?

– Эти. – Он неопределенно махнул рукой в сторону сверкающей тиары города. – Они соберутся толпой, принесут списки наших преступлений – вместо ордеров на обыск или арест, позвонят у двери на Парк-авеню – подать сюда Смитов, да не тут-то было: Смиты с детьми и няней отбыли во Францию.

– Тебя послушать, так мы и правда преступники.

– Я отнял тебя у них, – сказал он, хмурясь. – Вот их и душит ярость: они знают, что у меня нет на тебя прав, – и бесятся. Как же я рад, что мы вырвались отсюда!

– Любимый…

Ей было двадцать шесть – на пять лет меньше, чем ему. Каждый, с кем она знакомилась, пленялся ею навсегда.

– Здесь гораздо уютней, чем на «Маджестике» и «Аквитании», – сказала она, вероломно отрекаясь от кораблей их свадебного путешествия.

– Тесновато, пожалуй.

– А по-моему, нисколько. Зато наш корабль по-настоящему шикарный. И мне очень нравятся эти маленькие киоски в коридорах. А каюты здесь даже просторней.

– Ну и чванливый же вид у всех пассажиров, ты заметила? Будто им кажется, что они попали в сомнительную компанию. И ведь дня через три все станут приятелями.

Мимо них как раз проходили пассажиры – четыре девушки, взявшись под руки, совершали прогулку по палубе. Три взгляда мельком зацепили Смитов, а четвертый, чуть более внимательный, вспыхнул секундным волнением. Это был взгляд единственной из четверых спутницы Смитов: остальные девушки просто провожали ее. Ей было не больше восемнадцати – хрупкая черноволосая красавица, она искрилась тем хрустальным блеском, который у брюнеток заменяет мягкое сияние белокурых женщин.

– Интересно, кто она? – подумал вслух Адриан. – Я ее где-то видел.

– Очень мила, – проговорила Ева.

– Очень, – рассеянно отозвался он, и Ева дала ему несколько минут на воспоминания, а потом, улыбнувшись, попыталась вернуть в их закрытый для других мир.

– Расскажи мне еще, – попросила она.

– О чем?

– О нас – как мы замечательно поживем во Франции и будем еще ближе и счастливей, и так навсегда.

– Разве мыслимо быть ближе? – Он положил ей руку на плечо и привлек к себе.

– Нет, я говорю, чтоб мы больше не ссорились по мелочам. Знаешь, на прошлой неделе, когда ты принес мне этот подарок ко дню рождения, – она обласкала пальцами нитку мелкого жемчуга на шее, – я дала себе слово, что больше никогда не буду тебя пилить.

– Бог с тобой, родная, ты никогда меня и не пилила.

Он плотнее прижал ее к своему плечу, но она понимала, что их внутреннее уединение распалось, едва родившись. Антенны его чувств уже снова воспринимали сигналы внешнего мира.

– Большинство наших спутников, – сказал он, – пренеприятные с виду людишки: какие-то мелкорослые, темненькие, уродливые. Раньше американцы выглядели совсем не так.

– Да, унылое зрелище, – согласилась Ева. – А вот давай не будем ни с кем знакомиться, только ты да я, ладно?