Бумажные цветы

Валерий Латынин

Бумажные цветы

Валерий Латынин родился в 1953 году в Ростовской области. Окончил Алма-атинское высшее военное училище и Литературный институт им. А. М. горького. Автор одиннадцати книг, в том числе "Казачья застава", "черти и ангелы", "Чертополох".

Живет в Красноярске.

Каждый раз, приезжая в отпуск, я навещаю стариков Митренковых, своих соседей. Люди они сердечные, искренне радуются моему появлению, расспрашивают про житье-бытье, про службу офицерскую, щедро потчуют дарами своего большого сада. С тех пор как похоронил я сначала отца, потом маму, в станице, кроме этих стариков, никого ближе и не осталось. Домишко с грехом пополам продал - шибко не наездишься, далеко от родных мест нашего брата заносят ветры кочевой военной судьбы. Вот и к родным могилам стал все реже наведываться. По логике - мертвым-то безразлично, но душа холодеет, если такие мысли появляются. Могилы родителей... Это, может, и есть магнитный полюс человека, его земное притяжение!

Последний мой приезд в станицу пришелся на осень. Дебаркадер уже оттащили буксиром в затон на зиму, и катер причалил к пустынному крутолобому берегу, под которым кипела мутная от дождевых потоков вода. Когда-то в детстве я бесстрашно прыгал с этого крутого берега и весело плескался с игривой донской волной. Казалось в ту пору, что нет развлечения более приятного, чем плавание по стремнине. Теперь, глядя на бугрящуюся, стальную поверхность реки, в белесых разводах пены, стало жутковато.

Когда из-за поворота показался зеленый флигель Митренковых, сердце, как раньше, при жизни родителей, заволновалось в ожидании близкой встречи. Жадно смотрю по сторонам, ищу приметы прошлого. Мало их осталось: тополь и раскидистая тютина-шелковица на пересечении двух улиц, те же глубокие выбоины на дороге, залитые водой, да побеги виноградной лозы на подворье у Митренковых... Вдруг понимаю: что-то случилось. Раньше соседи одни из первых укрывали виноград на зиму, а тут половина кустов сиротливо стынет под серым небом поздней осенью. Не к добру это.

Дверь отворил сам Макарыч, подслеповато прищурился, выглянув из темного проема, потом, видно, узнав меня, как-то жалко зашевелил губами и шатнулся навстречу:

- Воло... дя. - была в этом полустоне горькая печаль беды. - Воло... дя! - Он бессильно уронил свою седую голову на мое плечо. - Нет теперь Семеновны. Один остался. Двадцать дён, как померла.

Через полчаса Василий Макарович собрал на стол холостяцкий ужин и, угощая меня домашними разносолами, запасливо приготовленными Семеновной, стал расспрашивать о службе, семье. Он не перебивал меня и слушал с таким отрешенным терпением, что я вскоре почувствовал: старика что-то мучает и только долг гостеприимства мешает ему самому начать разговор.

- Ну, Макарыч, как ваши?..

Старик вздрогнул, будто от удара плети, и судорожно вертанул вилку, сжав в кулаке.

- Обидно, Володя, - горестно выдохнул старик и опустил голову, замолчал, перемалывая резко выступившими желваками прихлынувшее чувство. Обидно, Володя, за старшего... за Димку. Забыл он нас, окаянный, забыл. Даже на похороны не приехал - с матерью проститься...

- Может, на учениях был или заболел, поэтому и не мог приехать? у военных сами знаете как.

- Нешто я не понимаю! Дал бы телеграмму: не могу, мол, причина такая-то, буду тогда-то... Что ж, корил бы разве? - старик скреб по старой, вылинявшей клеенке алюминиевой вилкой так, что за ней долгое время не расправлялись четыре ровные бороздки. - Видно, отвык он от нас. Перестал родниться. Залетел высоко. Проглядели мы его с матерью - вот и подпортился наш первенец. А уж старуха моя как последние дни убивалась: "Напиши да напиши Дмитрию, чтоб приехал. Плохая совсем, не сдюжу, хоть в последний разок на него посмотрю".

Я достал сигарету и, разминая ее, выкрошил почти всю набивку.

- Написали?