Бульвар

Анатолий ЖУК

БУЛЬВАР

Роман

Он еще не представлял, что это будет за роман, но чувство его начинало в нем жить. Пока неясное, неуверенное, оно медленно прорастало, овладевая всей сущностью, требующей от каждой живой клет­ки своей доли энергии, которая в результате должна была стать тем сгустком силы, что и позволила бы сначала сесть за работу, а потом каждый день мучи­тельно над ней корпеть. И однажды — один только Бог знает, когда это «однажды» наступит! — нако­нец поставится последняя точка в конце последне­го слова. Ночами в снах проходили отдельные фра­зы, даже целые эпизоды. И каждый раз он думал, что вот-вот откроет глаза, встанет, возьмет блокнот с ручкой (они всегда лежали рядом на столе) и запи­шет их. Но — нет: почему-то не делал усилий, чтобы окончательно проснуться, почему-то все эти усилия откладывал на потом... И опять же: определенного понимания на этот счет не было. А когда что-то вы­рисовывалось, то быстрее всего был страх. Ведь он знал: стоит только начать работу, то потом жалеть себя будет некогда; день и ночь превратятся в одно целое: смешаются, переплетутся — ел не ел, спал не спал, никто не спросит, никто не напомнит. И потя­нется все к той пресловутой желанной точке после последнего слова. О, этот страх, который каждый раз нужно было переступить, преодолеть, отказыва­ясь от дороги сегодняшнего дня — легкой, вольной, хорошо вытоптанной, которая не требовала тех не­вероятных усилий, и бросить себя на бездорожье за­втрашнего: неизвестного и всегда мучительного.

И все же ощущение жило. Сравнить его можно было, пожалуй, только с женщиной, которая впер­вые почувствовала, что Святой Дух зажег в ней Сол­нце...

И он радовался этому чувству, глубоко пряча в себе, ни словом, ни мыслью, пусть даже самой бла­гожелательной, не разрешая дотронуться до него ни­кому другому. Это только его, только он имеет право войти в еще никем неизведанный сад, ходить по нему, открывая для себя и для других те тайные чудеса и радости, печаль и адскую боль, которые жили в его сердце, нервах, крови, сознании... Но пока открывая только для себя: своими чувствами, своим понимани­ем мира, своим видением его и отношением к нему.

Для других потом. Когда все вызреет, перетасуется одно с другим и, как результат, мыслями ляжет на бумагу. Для других — потом, после пресловутой последней точки.

Боже!.. Кто бы только знал (кроме писателей, ко­нечно), что означает для человека, который однаж­ды, благословенный небесами, впервые взял в руки ручку и блокнот, безоглядно бросив себя в неизведан­ность такого сада, — последняя точка, после послед­него слова?! Одни плакали после нее, другие крича­ли что-то радостное, третьи — танцевали, четвертые пили до чертиков... А другие так и не доходили до нее, как до звезды, которая где-то светит высоко-вы­соко, а что представляет собой — вечная тайна.

Отсутствие времени — трагедия. В мире нет ниче­го выше и дороже времени. Незаметно — как воздух и мысль, невесомо — как солнечный луч, и в него, как в одну и ту же реку, дважды войти нельзя, оно — все богатство мира, отца и матери. Все временно, кроме самого времени. И ты его вечный арестант.

Старая, как мир, эта мысль всегда нова для каж­дого, потому что для каждого во времени — только свой отсчет.

Ухватив эту мысль — страшно оглянуться. Ему казалось» что жизнь относится милосердно к нему. Почему так думал? Он не знал. Может, и не стоит давать на это точный ответ. Смысл не в том, что и как думаешь. Скорее всего, главное другое: как себя чувствуешь в пространстве и времени? Ведь они всег­да единое и всегда последнее, что человеку дано Бо­гом.

И кто другой, как не сам, должен распоряжаться своим пространством и своим временем?! Твое каж­дое мгновение — от зеленой липкой почки на дере­ве до золотого листа, который в своем последнем дрожащем полете навеки ляжет на землю, — только твое, и всегда последнее. Как последняя точка в кон­це последнего слова...

***

Телефон зазвонил в восемь часов утра. Я еще ва­лялся в постели, хотя давно не спал. Делать что-то особенное не было необходимости, потому крутился с боку на бок, мозоля ленью время, когда нужно бу­дет вставать и, выполнив все туалетные процедуры, двигаться на работу. Никогда не завтракаю, даже чай не пью.

Не люблю ранние телефонные звонки. В своем большинстве, ничего хорошего они мне не приноси­ли. А теперь почему-то с рвением схватил трубку, бодро крикнул в нее:

— Да.

— Ты, Чабатарович?

В трубке голос Стаса, Вместе работаем. Стас — пе­дераст. Правда, мне это до лампочки, кто он есть: педе­раст, транссексуал или еще кто-то из так называемых сексуальных меньшинств. Он — педик, я — бабник. Так что, из-за этого одному на другого плевать?