Братья Берджесс

Мы с мамой часто говорили о Берджессах. В основном по телефону: я жила в Нью-Йорке, она – в штате Мэн. Иногда мы вспоминали их и при встрече, когда я приезжала в Мэн и останавливалась в гостинице. Мама редко бывала в гостиницах, и для нас с ней стало любимой традицией болтать, сидя в номере, где по зеленым обоям тянулся бордюр из розовых цветочков. Мы говорили о прошлом, о тех, кто уехал из Ширли-Фоллс, и тех, кто остался.

– Я тут думала про Берджессов… – начинала обычно мама, отодвигая занавеску и глядя на березы за окном.

О несчастьях Берджессов знал весь город, к тому же все трое когда-то учились у мамы в четвертом классе воскресной школы. Братья были ее любимчиками. Джим уже тогда отличался тяжелым нравом, но мама видела, что он пытается держать себя в руках. Боба она любила за доброту, а вот Сьюзан ей не нравилась.

– Насколько я знаю, Сьюзан вообще никому не нравилась, – говорила мама.

– Она была такая хорошенькая в детстве, – вспоминала я. – Кудряшки, глаза огромные…

– А потом родила чокнутого мальчика.

– Грустная история.

– В жизни полно грустных историй, – отвечала мама.

К тому времени мы обе уже овдовели, и после этих слов всегда воцарялось молчание. Потом я или мама замечала, как здорово, что Боб наконец встретил хорошую женщину. Вторая – и мы надеялись, что последняя – жена Боба была священницей унитарианской церкви. Мама не любила унитариев, называла их атеистами, которые не хотят остаться без Рождества, но Маргарет Эставер была родом из Мэна и потому казалась вполне достойным выбором.

– Боб ведь мог найти себе жену в Нью-Йорке, – говорила мама, – он прожил там столько лет. Вот Джим женился на задаваке из Коннектикута, и посмотри, чем все закончилось.

Конечно, мы много говорили о Джиме, о том, как он покинул Мэн, поработав в отделе убийств прокуратуры штата, как мы надеялись, что он будет баллотироваться в губернаторы, и как неожиданно для всех он передумал. И конечно, мы часто вспоминали его в тот год, когда шел процесс над Уолли Пэкером, и Джим что ни день появлялся в новостях. Тогда еще только-только разрешили показывать судебные процессы по телевизору, и через несколько лет О Джей Симпсон[1] в глазах многих затмит собой Уолли Пэкера. Но в тот год поклонники Джима Берджесса во всех уголках страны с восторгом следили за тем, как он добивается оправдания Уолли, певца в жанре «соул» – человека с добрым лицом, под чей хриплый голос («Сними с меня этот груз, груз моей любви») взрослело наше поколение. Пэкера обвиняли в том, что он заказал убийство своей белой подружки. Джим добился того, чтобы суд проходил в Хартфорде, где расовые вопросы стоят остро, и мастерски подобрал состав присяжных. Он спокойно и безжалостно разнес все аргументы обвинения, продемонстрировав, насколько сложная это материя – неравнозначность мысли и действия. В федеральной прессе даже печатали карикатуры на эту тему. В частности, на одной из них изображалась женщина, которая смотрит на беспорядок в гостиной, с подписью: «Я думаю, что в комнате чисто. Когда же станет чисто?!». Судя по опросам общественного мнения, большинство людей – и мы с мамой в их числе – считали, что Уолли Пэкер виновен. Но Джим прекрасно выполнил свою работу и прославился. (Несколько журналов упомянули его в числе секс-символов тысяча девятьсот девяносто третьего года, и даже моя мама, которую вообще коробило от слова «секс», не стала выражать досады по этому поводу.) На ведущих телеканалах обсуждали, что О.Джей Симпсон хочет видеть Джима в своей «команде мечты», и когда лагерь Берджесса воздержался от комментариев, все решили, что Джим почивает на лаврах. Процесс над Пэкером стал для нас с мамой основной темой для разговоров в тот период, когда отношения наши были напряженными. Но это уже в прошлом. Теперь, уезжая из Мэна, я целовала маму и говорила, что люблю ее, и она отвечала мне тем же.

Однажды я звонила ей из Нью-Йорка, стоя у окна своей квартиры на двадцать шестом этаже и любуясь, как спускаются сумерки и на раскинувшемся вокруг меня поле высотных зданий светлячками вспыхивают вечерние огни.

– Помнишь, мать водила Боба Берджесса к психотерапевту? – спросила я. – Дети шушукались на площадке, что, мол, Бобби ходит к доктору для психов.

– Дети – это кошмар, – сказала мама. – Вот ей-богу.

– Ну, в то время не было принято ходить по психотерапевтам, – заметила я.