Братья

Я в своем загородном доме. Теперь конец октября. Идет дождь. Позади моего дома — лес, впереди — дорога, а за дорогой тянутся открытые поля. Местность образует низкие холмы, внезапно переходящие в гладкую равнину. Приблизительно в двадцати милях отсюда, за равниной, расположен огромный Чикаго.

В этот дождливый день листья дождем сыплются с деревьев, окаймляющих дорогу перед моим окном: желтые, красные, золотистые листья тяжело падают прямо на землю, дождь немилосердно прибивает их к ней. Им не дано вспыхнуть прощальным золотым блеском в небе. Хорошо, когда в октябре ветер уносит листья далеко-далеко по равнине. Они должны исчезать, танцуя.

Вчера я проснулся на рассвете и вышел погулять. Стоял густой туман, и я заблудился в нем. Я спустился на равнину и вернулся в холмы, и повсюду туман стеною стоял предо мной. Из тумана внезапно, причудливо выскакивали деревья, подобно тому, как в городе поздней ночью прохожие внезапно появляются из темноты в круге света от уличного фонаря. Сверху в туман постепенно проникал дневной свет. Туман медленно плыл. Медленно плыли верхушки деревьев. Под деревьями туман был густой, сизый. Он походил на дым, стелющийся по улицам фабричного города.

В тумане ко мне подошел старик. Я хорошо его знаю. Местные жители считают его ненормальным. «У него не все дома», — говорят они. Старик этот живет один в домике, затерянном в глубине леса, и у него есть собачка, которую он всегда носит на руках. Я не раз встречал его по утрам, и он рассказывал мне о людях, которые были его братьями и сестрами, его двоюродными братьями и сестрами, его тетками, дядями, зятьями. Какая-то неразбериха. Он не может сближаться с людьми, живущими рядом, и поэтому берет какое-нибудь имя из газеты, и затем его фантазия начинает играть этим именем. Как-то при встрече он заявил мне, что он — двоюродный брат некоего Кокса, который в то время как я пишу эти строки выставлен кандидатом в президенты. В другой раз он уверял меня, что знаменитый певец Карузо женат на сестре его жены.

— Да, она — сестра моей жены, — сказал он, крепко прижимая к груди собачку. Его серые водянистые глаза умоляюще смотрели на меня. Он хотел, чтобы я ему верил. — Жена у меня была прелестная, стройная, как девушка, продолжал он. — Мы жили все вместе в большом доме и по утрам гуляли рука об руку. Теперь сестра ее вышла замуж за Карузо, певца. Так что сейчас он мой родственник.

Мне уже раньше говорили, что старик никогда не был женат, и я расстался с ним в недоумении. Однажды утром, в начале сентября, я наткнулся на него, когда он сидел под деревом у тропинки, вблизи своего домика. Собачка залаяла на меня, потом отбежала и спряталась у него на руках. В то время чикагские газеты были заполнены историей одного миллионера, у которого вышел разлад с женой из-за его связи с актрисой. Старик заявил мне, что эта актриса — его сестра. Ему шестьдесят лет, а актрисе, о которой писали газеты, только двадцать, но он рассказывал мне, как они вместе проводили детство.

— Вам трудно это себе представить, видя меня теперь, но в то время мы были бедны, — сказал он. — Да, это правда. Мы жили в домике на склоне холма. Раз поднялась буря, и ветер чуть не унес наш дом. Ах, какой это был ветер! Отец наш был плотник и строил прочные дома для других, но для себя он построил не очень прочный.

Старик печально покачал головой.

— Моя сестра, актриса, попала в беду. Наш дом построен непрочно, бормотал он, когда я уходил от него по тропинке.

В течение месяца-двух чикагские газеты, приходящие к нам в деревню каждое утро, пережевывали историю одного убийства. В Чикаго муж убил жену, и никак не могли доискаться причины. Дело представлялось, примерно, в следующем виде.

Человек, который теперь находился под судом и который, несомненно, будет повешен, служил мастером на велосипедной фабрике и жил с женой и тещей на Тридцать второй улице. Он полюбил девушку, служившую в конторе фабрики, где он работал. Она приехала сюда из городка в штате Айова, и сначала жила у тетки, которая теперь уже умерла. Мастеру, тяжеловесному, туповатому человеку с серыми глазами, она казалась первой красавицей в мире. Стол, за которым она сидела и писала, стоял у крайнего окна в крыле фабричного здания, а конторка мастера в цехе тоже стояла у окна. Он сидел за конторкой и вел табели каждого рабочего своего отделения. Подняв глаза, он мог видеть девушку, трудившуюся за своим, столом. В голове у него засела мысль, что эта девушка необыкновенно хороша. Он не думал о том, чтобы близко познакомиться с ней или добиться ее любви. Он глядел на нее, как можно глядеть на звезду или на ряд низких холмов в октябре, когда листья на деревьях горят красным, и желтым золотом, «Она — чистое, девственное создание, — неопределенно размышлял он. — И о чем она думает, сидя там у окна, за работой?»