Братски ваш Герберт Уэллс

Лев Успенский

БРАТСКИ ВАШ ГЕРБЕРТ УЭЛЛС...

совершенно фантастично

В моих руках библиографический справочник. Издательство "Книга", Москва, 1966 год. На обложке: "Герберт Уэллс".

А на странице 131-й статья, озаглавленная так: "Уэллс и Лев Успенский".

Как это понимать? "Шекспир и Константин Фофанов", "Гомер и..."

К немалому моему смущению, Лев Успенский - я. Необходимо объясниться, а для этого надо начать очень издалека.

Да, так случилось. В разгар войны, в 1942 году, советский писатель с ленинградского фронта обратился с письмом к одному прославленному собрату. Письмо затрагивало вопрос, который в те дни представлялся нам вопросом номер два, если под номером первым числить самое войну. Вопрос об открытии союзниками Второго фронта. Оно было адресовано: Лондон, Герберту Уэллсу.

Фантастика? Конечно, но более или менее правдоподобная.

Письмо было направлено через Совинформбюро. Шесть месяцев спустя в блокадном Ленинграде советский литератор Успенский получил от английского литератора Уэллса ответ.

Это уже показалось и ему самому и всем его окружавшим фантастикой на пределе.

Ответ имел вид телеграммы на семи страницах писчей бумаги обычного формата. Читать его было не легко: на каждой строчке написано буквами: "комма", "стоп", а то и "стоп-пара", что, оказывается, значит: "точка-абзац". Но за этими знаками препинания бились живые и напряженные мысли, чувствовалась искренняя приязнь и дружба.

Не буду спорить: эти мысли были мыслями человека, но не политика, не социолога. Однако они были мыслями пережитыми, откровенными до предела, выстраданными за долгую жизнь вдумчивого художника.

В статье "Уэллс и Лев Успенский" говорится, будто я получил этот ответ только по окончании войны. Нет, Совинформбюро прислало его копию мне в Ленинград, на Пубалт, в августе того же сорок второго года.

Подобно ракете, эта копия пронеслась перед глазами удивленного до предела командования. Неделю или две спустя два бравых лейтенанта-штабиста, печатая шаг, вошли в ту комнату опергруппы В. В. Вишневского, где, проездом на фронт, жил я. "Интендант Успенский - вы? Пять минут на сборы! У комфлота четверть часа времени; он требует вас немедленно!"

Когда Кейвора вызвали на прием к Великому Лунарию, он трепетал. Так как же должен трепетать интендант III ранга, когда его вызывают к командующему флогом? Успенского? К Трибуцу? А что он наделал?"

Часа полтора - и вот это было уже суперфантастикой! - за закрытыми дверями кабинета я гонял чаи с Владимиром Филипповичем Трибуцем. Генштабисты и круяные морские начальники почти всегда люди широких горизонтов, по-настоящему образованные. Мы беседовали обо всем; об этой войне и о "Борьбе миров", oб Уэллсе и о Невской Дубровке, о марсианах и о нашем детстве; мы были почти сверстниками. Вот от моего детства мне и приходится сейчас повести речь.

плюсквамперфектум

1909 год. Я ношу фуражку с ярко-зеленым околышем: учусь в Выборгском восьмиклассном коммерческом училище.

Опять фантастика - странен смутный мир девятисотых годов. Училище Выборгское, но находится в Петербурге. Оно восьмиклассное, но работают только пять или шесть классов; старших еще нет. Оно ни с какой стороны не коммерческое, и вот почему.

Под рукой Министерства просвещения немыслима никакая прогрессивная школа. Там министром - А. Н. Шварц, ДТС (действительный тайный советник), сенатор, профессор. У Саши Черного есть стихи о нем:

У старца Шварца ключ от ларца,

А в ларце - просвещенье.

Но старец-Шварец сел на ларец

Без всякого смущенья.

Чтобы не лезть в ларец, группа передовых педагогов схитрила. Они сбежали в торговлю и промышленность. И тамошние Шварцы - не золото, но торговать и промышлять приходится не на латинском языке! Тамошние - либеральнее.

Это училище задалось целью сделать из нас не "коммерсантов", а людей. Для этого оно применяло всевозможные приемы.

Был и такой: "уроки чтения". Раз в неделю Елена Валентиновна Корш, классная дама первоклассников, на ходу приспосабливая текст, читала нам что-нибудь "старшее".

Начала она с "Дэвида Копперфилда"; Диккенс не произвел на меня тогда ни малейшего впечатления. Затем мы прослушали "Джангл-Бук" Киплинга. По гроб жизни я благодарен за это маленькой грустноглазой женщине со смешной брошью в виде пчелы на бархатной блузке.

А потом настал день, которого я не забуду никогда. Е. В. Корш вынула из сумочки желтенький пухлый томик, величиной с ладонь: "Универсальная Библиотека", издание Антика. "Дети! Я попгобую почитать вам очень стганный гоман очень стганного писателя. Если будет тгудно или скучно, сгазу же скажите мне..."

Стояла питерская зима, самые короткие дни. В классе горела керосино-калильная лампа, чудо техники, с "ауэровским колпачком". На подоконнике желтело чучело тюлененка-белька: до этого был предметный урок - "Как сделали твой ранец?" Все было знакомо, просто, обыденно - как всегда. И вдруг...