Брат птеродактиля

Расхожее поверье, будто, если человек во сне летает, значит, растет, Аркадий Федорович Колобов, разумеется, не раз слышал. Но полагал — брехня. Потому что он лично никогда во сне не летал, хотя сны, если интересные и нестрашные, смотреть любил, видел их часто и многие даже запоминал во всех подробностях. Ну, может, не столько запоминал, сколько, проснувшись, старательно восстанавливал в памяти, безотчетно допридумывая недостающие куски, а куски, основному сюжету противоречащие, столь же безотчетно вымарывая.

То есть, если даже и случалось ему когда-либо непринужденно парить во сне, обмирая от ужаса и недоумения, так очень-очень давно. Притом в таком возрасте, о котором редко кто из людей способен сохранить более-менее отчетливые и достоверные воспоминания.

Однако Аркадий Федорович благополучно и своевременно вырос. Насколько вообще можно было вырасти в те времена, на которые пришлось «босоногое» его детство, а пришлось оно на времена голодные, военные и послевоенные, давшие поколение мужичков хотя ростом и мелковатых, но жилистых да выносливых чрезвычайно. Так что по стандартам своего поколения Аркадий Федорович имел рост средний, а по стандартам, установившимся позже, был, пожалуй, низкоросл или, лучше сказать, невысок. Впрочем, ничуть это обстоятельство человека не огорчало, ведь человеку важней всего сверстникам ни в чем не уступать, а если уступать, то не слишком, а другие поколения, они и есть другие — инопланетяне почти что.

Аркашка родился в семье пятым. Хотя мог родиться четвертым, но в самый последний момент братан Мишка отпихнул его и выпал на волю первым, возвестив о своей победе торжествующим воплем, из-за чего Аркашке пришлось выкарабкиваться на белый свет молчком, тогда еще затаив на брата пожизненную обиду и тогда еще твердо решив, что в дальнейшем, какими бы трудностями ни была чревата жизнь, уж он постарается быть во всех делах впереди Мишки — если не возьмет силой, значит, упорством да прилежанием превзойдет и всех, и брата. Конечно, Аркашка, когда его бабка-повитуха по заднице шлепнула, тоже, как и подобает нормальному младенцу, заорал что есть мочи — больно же и обидно, ибо незаслуженно.

То есть еще родители думали, что у них напоследок близнецы образовались, а Аркашка с Мишкой уже знали: нет, не близнецы они, а всего лишь двойняшки. То есть двуяйцовые, в отличие от однояйцовых. (Воистину лишь абсолютно бесчувственные к родному слову узкие специалисты способны ввести в обиход на веки вечные столь двусмысленные термины.) Поскольку близнецы не только очень похожи внешне, но, главное, дух взаимного соперничества им почти всегда чужд, они почти всегда и во всем действуют и даже думают солидарно, у них победа или поражение одного — это победа или поражение другого. И только тогда, когда сама жизнь близнецов разлучает и удаляет друг от друга, каждый начинает действовать и мыслить как автономная и самодостаточная личность.

В итоге они и получились полными противоположностями: Мишка каким себя при рождении показал, таким шебутным на всю жизнь и остался, Аркашка же не в пример серьезней вышел, и если заводился другой раз — нашкодить чего-нибудь, в чужой огород залезть, искупнуться весной в ледяной речке или несколько позже, нарезавшись портвейном, шарашиться по поселку да песни во всю глотку базлать — так только под влиянием брательника и вслед за ним. А вот насчет того, чтобы подраться с превосходящими силами противника, родителям или учительнице в школе надерзить — нет, в такие серьезные и чреватые серьезными неприятностями дела Мишке почти никогда втянуть брата не удавалось.

И даже сказать, пожалуй, уместно, что в сравнении с братаном — это вскоре приметили все — у Аркашки с раннего детства был такой как бы «инстинкт сверчка, знающего свой шесток». Но, может, и синдром, требующий если не откровенно заискивать, то, во всяком случае, безропотно сносить какую бы то ни было власть, а также и то, что порой абсолютно произвольно объявляет себя властью.

А когда братья в школу пошли, различия между ними стали, уж извините за банальность, как снежный ком нарастать. Аркашка сразу к наукам потянулся, брат же Миха, напротив, увлекся физкультурой и трудом, а также некоторыми другими, не связанными со школой, однако безусловно приятными видами времяпровождения. И в четвертом классе остался на второй год, так как на тот момент все, кроме ужения пескарей в речке, протекавшей прямо за огородами, вдруг перестало в его жизни существовать.