Бразилия

Василий Гавриленко

БРАЗИЛИЯ

    Оглашение приговора назначили на 15.00. Это нормально. Значит, смогу  пообедать в тюремной столовой под присмотром дюжих не-людей, готовых в любой момент пустить в ход разрядники.

                Я пошарил под подушкой (если вывернуть наволочку – увидишь бирку: «ИУ-77»; ИУ – это Исправительное Учреждение, точно такие  бирки на одеяле, простыне и даже на моих штанах). Гм. Куда же он делся?

                -Литвин!

                -У?

                -Ты не видел мой мячик?

                Сокамерник буркнул что-то вроде: «Не пастух я чертовому мячику твоему» и отвернулся к стене. Теперь будет притворяться спящим. Не любит он мой мячик, но терпит, потому что любит рассказывать истории о своем детстве, проведенном в метро. А кому их рассказывать в камере четыре на четыре? Стенам? Или лучше такому же бедолаге-заключенному?

                Я свесился с постели, заглянул под кровать и сразу увидел желтое пятно в темноте. Потянулся, рискуя загреметь на пол, вынул мячик.

                -Нашел? – осведомился Литвин, даже голову не повернув.

                -Угу.

                -Жаль.

                Я усмехнулся и кинул мячик. Резиновая сфера, наполненная воздухом, понеслась к  стене. Бам. Литвин издал звук, похожий на рычание пекинеса, накрыл ухо подушкой.

                Я поймал мячик. И снова – в стену. И опять поймал. За месяцы, проведенные в ИУ-77, я здорово наловчился кидать мяч. Это даже Литвин признает.

                Кстати, не самое худшее занятие в пространстве, любовно отпущенном Государством и администрацией. Уж получше, чем в энный раз слушать рассказы Литвина про расстрел Сокольнической линии или блокаду Арбатской. Как же надоело его нытье вкупе с этими рассказами! Чем еще можно заняться в нашей камере четыре-на-четыре накануне приговора? Ну, порыдать можно, проклиная свою долю и пытаясь донести до равнодушных, как скалы, охранников, виднеющихся из-за толстой решетки,  мысль о своей невиновности. Бессмысленно, конечно, но своего рода – разрядка. Литвин часто этим занимается.

                Да, еще можно помечтать о Бразилии.

        Не о стране, конечно, страны такой уже лет двести как не существует. О подкупольном пространстве. Говорят, это настоящий рай, там тепло, на пляжах под искусственным солнцем прогуливаются загорелые женщины. На них цветастые платья, а на шеях – ожерелья из ракушек. Там нет не-людей, нет недостатка в еде и в кислороде. Вот только попасть под купол дано не каждому. Это место для избранных: для чиновников и членов их семей.

        Бразилией это место назвали благодаря Джеку Гореняну. Этот парень отыскал где-то старинный фильм, который так и назывался – «Бразилия», отреставрировал его и распространял нелегально среди посетителей притонов. Пока Гореняна накрыли, фильм успели посмотреть многие, и слово «Бразилия» ушло в народ.

        Казнь Джека транслировали на общественных экранах. Собралась толпа и когда Ли Харви Освальд выстрелил аватару Гореняна в голову, начались беспорядки. Люди кричали «Бразилия! Мы хотим в Бразилию!». Не-люди огнеметами быстро навели порядок.

        Я дотронулся до шрама на ноге, до боли в костяшках сжал мячик.

        Когда начались облавы (власти разыскивали участников беспорядков), я спрятался у Инессы. Эта женщина с риском для себя и своей семьи покупала в аптеке мазь от ожогов. Не знаю, что с ней сейчас. Надеюсь, все обошлось.

        Да, Бразилия…

        -Литвин.

        -Чего тебе?

        -Как думаешь, что там, под куполом?

        -В каком смысле? – Литвин дернул левой пяткой, покрытой желтоватой корочкой. – Там Бразилия. Вечный рай для избранных. Это даже детям известно…

        -Знаю, - перебил я. – Но что есть рай? Солнце, пальмы? Разве этого достаточно для рая?

        Литвин сел на постели, подслеповато уставился на меня.

        -Ты не думай, я не спятил, - поспешил я заверить сокамерника. – Мне бы такого рая хватило выше крыши. Но им, избранным, неужели не надоедает? Не хочется чего-то другого?

        Костлявая рука Литвина метнулась к тумбочке, цапнула очки.

        -Эх, Островцев… Вот тебя и на философию потянуло. Значит, уже…

        Я догадался, что он подразумевал под этим «уже». Литвин давно жил в этой камере, ожидая приговора, и до меня перевидал немало других сокамерников.

        -Какая там философия, - вздохнул я. – Просто интересно и все. Рай… Как они определяют, эти избранные, что они находятся в раю? Это для человека, ад прошедшего, все очевидно: вот он, рай. Натуральный. А для изнеженных чинуш?

        Литвин почесал нос, вздохнул.

        -Пожалуй, ты прав. Да нам-то что с того? Нас ждет приговор и казнь.

        -Спасибо, что напомнил, - мрачно откликнулся я, кинув мяч.

        Литвин выпил водички, повздыхал-повздыхал, потом заговорил:

        -А знаешь, если бы у меня был хоть малейший шанс попасть в Бразилию, то пусть это был бы городок моего детства…

        -Какой еще городок? Твое детство прошло в метро, как и мое. Как и всех нас.

        -Да, да, Андрей, все это так, - Литвин вдруг вскочил, заходил по камере. Глаза его блестели. – Я родился в метро, среди грязи и крыс прошло мое детство. Я видел, как муты сожрали мою мать. Но это не значит, что у меня нет городка моего детства. Он есть здесь, - сокамерник ткнул себя пальцем в лоб. – И здесь.

        Литвин положил себе руку на левую часть груди.