Больше мы не встретимся (СИ)

Больше мы не встретимся

Рассказ

Ведерников Сергей И.

Всё вокруг было наполнено послеполуденным зноем, всё замерло, затихла вся живность; даже мухи не досаждали, заснув на бревенчатой стене дома; изредка слабый порыв ветра закружит лёгкий пылевой вихрь на дороге, зашелестит листвой вековых тополей около дома и утихнет. Духота утомляла, и необременённое обыденной нуждой тело становилось вялым, почти безразличным даже к инстинктам.

Егор открыл калитку огорода, вышел на улицу, которую образовывали менее двух десятков дворов, - она была пустынна. Не было на ней даже дворовых собак и бестолковых куриц, их держали ещё коренные обитатели деревни, в основном, пенсионеры, составлявшие своим жильём едва ли половину её дворов вкупе со второй улицей, бывшей ещё меньше первой; а вторую половину жилья занимали дачники, обитавшие здесь летом, некоторые – постоянно, некоторые – временами. Деревня запустела, заросла высокой густой травой, местами, бурьяном. Говорят, что уже встречались змеи.

Он сел на скамейку под окнами дома, находящуюся сейчас в его тени, что составляло удобство для хозяев, поскольку и утром было приятно сидеть на ней в лучах восходящего солнца, и в послеполуденную жару, и в уютной вечерней тишине. Прямо перед ним открывался вид на широкое поле, засеянное какой-то цветущей травой. Но для Егора было грустно смотреть на него, потому что всю свою жизнь он помнил, что на этом месте, за лощиной, где протекала быстрая перекатистая речка, в полукилометре от их деревни, когда-то находилась другая деревня, больше, чем его родная, которая исчезла, как будто её никогда там и не было. В той деревне во времена его детства была школа, где он окончил четыре класса, и деревенский клуб с библиотекой. В клуб раз в неделю приезжала «кинопередвижка», и по субботам, вечером, (наверное, не в будний день потому, что в деревне находился сельсовет и почтовое отделение) там «крутили» кино, часто прерываемое по причине остановки небольшого энергоблока, так как электричества в округе ещё не было. Если удавалось попасть в небольшой кинозал клуба, то они, дети, устраивались на полу перед сценой, на которой развешивался экран, а потом задирали головы, смотря фильм. Зачастую приходилось смотреть снаружи, через окошки зала.

Туда же, ещё во времена Сталина и несколько позднее, до смерти отца, родители ходили на выборы, и это был почти праздник. Отец возвращался весёлый, подвыпивший, они с матерью приносили простые гостинцы: пряники ли, простые ли булочки, которые потом, после смены денег в шестьдесят первом году, стоили четыре копейки. Впрочем, и простой белый хлеб был для деревенских ребятишек лакомством, когда случалось родителям привезти его из города, поскольку в каждом доме в большой русской печи пекли обыкновенные ржаные черные караваи.

В тот же клуб, уже учась в техникуме на последнем курсе, он ходил в библиотеку, где можно было почитать даже Мольера. Субботними, воскресными вечерами в клубе

собиралась на танцы молодёжь почти из десятка соседних деревень. Танцевали, в основном, под гармошку, под электрофон, крутивший пластинки, пока не появились магнитофоны.

Уйдя в воспоминания, Егор сидел, прикрыв глаза, думая, что всё это было словно вчера, но тут же встрепенулся и одёрнул себя, коснувшись запретной темы, состоявшем в таком же воспоминании.

Он служил на подводной лодке ещё первый год. Однажды, перед каким-то праздником с утра был объявлен аврал, а в обед они со старшиной, старослужащим, должны были выпить пополам пол-литровую бутылку плодово-ягодного вина, что полагалась матросам по пятьдесят грамм на человека, когда они были в море. Но, поскольку их команда состояла из двенадцати человек, то получалась как раз та порция на двоих человек в неделю, хотя старшина менял с кем-то полагающуюся каждому шоколадку на вино. Разлили вино по кружкам, выпили, а потом Егор наблюдал, как старшина с улыбкой вытряхнул на ладонь осадок из бутылки, что достался ему. После обеда был объявлен отдых и кино. По внутренней связи транслировалась музыка, и Егор разместился на рундуке в углу отсека, надел наушники, расслабившись. Он был почти счастлив, и как-то сама собой пришла мысль, что, вот, придёт время и он вспомнит этот момент уже не на службе. Это была ошибка… Чем дальше по жизни, тем больше он запрещал себе об этом думать, чтоб всё не выглядело так, что между тем моментом и настоящим больше ничего не было.