Больше, чем страх

Прислонившись нестерпимо болевшей головой к прохладной стальной двери камеры, я начал мысленно проклинать Мексику: ее столицу, тюрьмы, полицию Мехико. Досталось и этой старой заднице по имени Шелл Скотт, то есть мне. Местные полицейские, дубася меня по голове, казалось, вбили в мозги мои светлые, почти белые волосы, торчавшие до этого, как обычно, «ежиком». Я провел рукой по усеянному шишками темени. Как ни странно, волосы оказались на месте.

Вообще, вряд ли можно найти страну, о тюрьмах которой можно рассказать что-либо хорошее, но из всех каталажек мексиканские, по-моему, самые поганые. Так что единственным моим желанием на данный момент было как можно скорее выбраться на волю. Однако, судя по всему, эта тюремная камера на некоторое время должна была стать для меня вынужденным пристанищем. Ничего себе, отличное местечко для частного детектива, прибывшего из Лос-Анджелеса! Попав в тюрьму, я даже не смог объяснить этим мексиканцам, что мне необходимо пригласить адвоката, ознакомиться с ордером на арест или, на худой конец, получить револьвер, чтобы перестрелять их всех к чертовой матери. На английский язык здесь никто не реагировал, в ходу был только испанский.

Тюремная камера, в которую меня поместили, представляла собой квадратное помещение ровно три шага в длину и столько же в ширину. В углу, у цементной стены, стояла шаткая кровать, застеленная постельным бельем с традиционными для тюрем клопами. Можно сказать, что мне повезло: спать предстояло не на полу. В стене напротив двери, на высоте около шести футов, было маленькое круглое окно. Дверь камеры была выполнена не из решетки, а из сплошного стального листа с проделанным в нем квадратным оконцем размером фут на фут, через которое я мог просунуть голову. С улицы Лондрес до меня долетали звуки машин. Мальчишеский голос призывал купить газету «Эль Универсал». Я услышал, как какой-то мужчина засмеялся, а затем что-то неистово прокричал по-испански. Был субботний вечер, и на улицу высыпало много оживленных горожан.

Я начал проклинать полицейских, с которыми я дрался, а именно больше всего проклятий я адресовал тому, кто доставил меня в тюрьму. Тут, выглянув в дверное оконце, я увидел его идущим по коридору со стороны служебного помещения, к которому примыкал тюремный дворик. Полицейский остановился у моей камеры и, ухмыляясь, стал разглядывать меня. При тусклом свете электрической лампочки, висевшей в коридоре, я смог рассмотреть, что в его улыбающемся рту не хватает двух зубов, выбитых мною во время потасовки. Это ничуть не портило его вид. Будь у него зубов полон рот — этот малый все равно не вызвал бы у меня симпатий. Он был высокий, тощий, с впалыми щеками и глазами навыкате. На лице — ни тени интеллекта.

— Хэлло, ты, деревянная оглобля, — поприветствовал я его. — Что, проглотил свои зубы? Подожди, будешь еще срать кровью. Подойди-ка поближе, чтобы я смог тебе врезать еще. Страсть как люблю колотить полицейских.

В выражениях стесняться мне было нечего: английского он все равно не понимал.

— Гринго! — вдруг ответил он по-английски. — Если будешь продолжать, ублюдок, в том же духе — раздавлю, как гниду.

Удивленно заморгав, я уставился на него:

— Почему-то до сего момента английского никто не понимал. А где, кстати, тот мерзавец, который затеял драку? И кроме того, где здесь у вас телефон?

Полицейский, похлопывая себя по ладони длинной деревянной дубинкой, вытаращил на меня свои тупые глаза. После недавней драки на улице мне бы следовало быть с ним поосторожнее. Я заметил, как его взгляд скользнул по моим пальцам, просунутым в дверное оконце, но на секунду опоздал отдернуть руку, и его дубинка, быстро описав дугу, ударила меня по костяшкам.

Я чуть было не взревел от боли и, отпрянув от двери, злобно пригрозил:

— Ну, запомни, дружище, я здесь не навечно.

Продолжая ухмыляться, полицейский подошел ближе к разделяющей нас двери.

— Нет уж, — ответил он, — ты теперь здесь навсегда. Об этом я как-нибудь позабочусь.

Полицейский погрозил мне дубинкой, повернулся и зашагал по коридору в направлении служебного помещения.

Мне не понравилась та уверенность, с которой он произнес свою последнюю фразу. Но в эту минуту мне было противно все, даже я сам. Еще тогда, до начала драки, я должен был понять, что семерых полицейских и одного, одетого в гражданское, даже мне, отслужившему в военно-морском флоте, имеющему шесть футов и два дюйма роста и двести шесть фунтов веса, все равно не одолеть. Ну, если окажусь на свободе, тому, в гражданском, уже не жить, решил я. Голова просто разламывалась от боли, и соображать было трудно, но меня все время терзала одна мысль: почему так быстро появились полицейские? Здесь явно было что-то не так.