Большая скука

После полуденного августовского зноя и сутолоки во время обеда эти бесконечно длинные коридоры с множеством плотно закрытых дверей и высокими грустными окнами, выходящими в тенистый двор, кажутся до странности пустынными и сумрачными. Обычно по таким вот пустынным коридорам человек бродит в кошмарных снах. У меня же, напротив, такое чувство, будто я только что очнулся и наконец прихожу в себя после всей нереальности прошедших дней — ослепительных пляжей, синего моря и пестрых купальников, плотно облегающих женские фигуры.

Как это ни глупо, но, если тебе суждено почти всегда держаться теневой стороны улицы, по которой течет наша жизнь, наступает время, когда все, что ты видишь на другом тротуаре, щедро залитом солнцем, начинает казаться тебе чем-то нереальным и призрачным, как мираж. А если ты сам случайно попадаешь на светлую сторону улицы, то начинаешь думать, будто случилось что-то неладное, и ты уже сам не свой — то ли это сон, то ли ты скатился под откос.

Вот почему этот коридор с его прохладой, с его суровостью возвращает мне успокаивающее чувство реальности. Все находится на своем месте, и прежде всего Центр, я тоже нахожусь там, где мне положено быть, — на теневой стороне жизни, — и, чтобы я мог окончательно очнуться после золота и лазури морского пляжа, мне сейчас подадут чашку крепкого кофе.

Вот она, комната номер восемь. Стучусь. Вхожу. Одарив меня служебной улыбкой, секретарша идет докладывать. Потом возвращается и кивает в сторону кабинета. Меня ждут.

— А, Боев! — с радостным удивлением восклицает генерал, как будто мой приход для него чистая случайность. — Как отдохнул?

— В сжатые сроки, — докладываю я и пожимаю протянутую руку.

О том, что мне пришлось отдыхать в сжатые сроки, мой шеф сам прекрасно знает — ведь это он спешно вызвал меня в Софию. Другой на его месте кисло заметил бы: «Мне и столько не пришлось отдохнуть», — но мой начальник не из таких. Он обходит огромный письменный стол, и мы располагаемся в темно-зеленых креслах в тени темно-зеленого канцелярского фикуса. Вскоре секретарша приносит кофе. Раз подан кофе — значит, разговор будет обстоятельный и не без последствий. В таких случаях кофе, как правило, предвещает мне дорогу.

Генерал открывает большую нарядную коробку с экспортными сигаретами, но я отдаю предпочтение своим. Шеф курит раз в год по обещанию, и эта красивая коробка пылится здесь, если мне память не изменяет, уже года два. Закурив выветрившуюся сигарету, начальник с горькой гримасой выпускает дым изо рта и отпивает кофе. Так мы сидим несколько минут, каждый занят своим кофе и своими мыслями. Наконец генерал обращается ко мне с вопросом:

— Каковы твои познания в области социологии?

— Несколько обширней, чем в ветеринарии.

— Но ведь ты изучал исторический материализм…

— Изучал, — робко подтверждаю я.

— В таком случае тебе придется несколько освежить свои знания. И пополнить их. На это тебе дается два дня.

— Целых два дня? — удивляюсь я, думая при этом, что шеф либо недооценивает социологию, либо переоценивает мои способности.

— В сущности, у тебя будет не два дня, а четыре, потому что ты поедешь поездом. При посадке получишь необходимую литературу. И не надо хмуриться. Мы велели отобрать лишь самое существенное, так что чтение тебя не переутомит. А теперь перейдем к главному…

Голос генерала становится ровным. Его забытая в пепельнице сигарета погасла. Кофейные чашки пусты. Небольшой сеанс канцелярского гостеприимства кончился. Пришло время заняться делом.

Спокойный, суховатый голос генерала действует на меня, как прохлада сумрачных коридоров. В скупых, точных словах хаос событий, злоключений и конфликтов обретает бесстрастную форму математической задачи: данные изначальной ситуации, последующие изменения, известные и неизвестные величины, сообразуясь с которыми мне приходится действовать, средства, предоставляемые в мое распоряжение и, наконец, цели операции.

Время от времени генерал замолкает и смотрит на меня своими голубыми глазами, как будто перед ним машинистка и он дает ей возможность отстукать конец произнесенной фразы. Я машинкой не пользуюсь, все подробности, каждое сказанное слово мне приходится напрочь записывать в голове. И, делая небольшую паузу, шеф спокойно наблюдает за мной. Глаза у него светлые, чистые и для генерала до неприличия голубые — он, видимо, сознает это и потому, вместо того чтобы смотреть открыто, слегка щурится.

Ради ясности начальник мой старается быть немногословным и обходится без всяких пояснений. Он нисколько не сомневается, что я сам все прокомментирую, как надо. Прежде чем стать генералом и очутиться в этом кабинете, шеф провел немало операций. И ему, человеку бывалому, хорошо известно: как бы детально ни разрабатывалась операция, жизнь все равно внесет в нее свои поправки.

— Вот и все, — произносит генерал час спустя, как бы давая понять, что теперь слово за мной.