Богатый человек

Я хочу сказать, дорогие ребята, несколько слов об авторе этой книги. Я знал его… Он был человеком весёлым и добрым, любил детей и природу, рыбачил и путешествовал. Собственно говоря, путешествием была вся его жизнь. Он находился в непрестанном поиске и когда работал журналистом в довоенные годы, и когда в годы сражений выступал на страницах военных газет и журналов с огневой публицистикой, с очерками, окрылявшими сердце защитников Родины. Он находился в непрестанном поиске и тогда, когда один на один со своими мыслями, со своим жизненным опытом, со своей фантазией сидел за рабочим столом: тут он был в поиске верного слова, высокой мысли, острого, увлекательного сюжета.

Самое важное то, что его поиски увенчивались счастливыми находками. В результате вы, ребята, получали увлекательные, умные книги, на обложках которых вас встречало имя близкого и верного друга: Бориса Емельянова.

Борису Александровичу было о чём рассказать вам, потому что жизнь его была богата многим: и интересными событиями и верными друзьями… В дружбе ему везло! Особенно же крепким и счастливым был его товарищеский союз с Аркадием Петровичем Гайдаром. Вы узнали много интересного о жизни этого своего любимого писателя, прочитав «Рассказы о Гайдаре», проникновенно и честно написанные Борисом Емельяновым.

Я уже сказал, что он был отличным рассказчиком. И я бы от души посоветовал вам пригласить его к себе в школу, в пионерский отряд. Но, к несчастью, я не могу этого сделать, потому что Бориса Александровича уже нет среди нас: он умер несколько лет назад. Но побеседовать с ним вы можете. Раскройте книги писателя — и вы услышите его живой голос!..

Анатолий Алексин

В городе Петрограде, в тёмном и сыром подвале на Миллионной улице, бедно и трудно жил Павел Соколов вдвоём с больной матерью. То ли в горькую насмешку, то ли просто так, по названию улицы, соседи-товарищи прозвали Павла Пашкой-миллионщиком.

Пашка не возражал, но ему от такого богатого Прозвища жилось не легче. Были дни, когда у него с матерью не то что миллионов, а и копейки не было за душой.

Мокрая, холодная осень стояла в городе. В очереди за хлебом Пашка ходил в старой материной кацавейке и, если уж очень было холодно, надевал на босые ноги старые галоши. Уличные мальчишки узнавали его в таком одеянии за версту: «Вон он, смотрите, Пашка-миллионщик идёт!», «Эй, Пашка, здравствуй!»

Товарищи Пашку любили: он никогда не терял бодрости и ни от какой трудной жизни не приходил в уныние. Морской картуз, доставшийся ему по наследству от отца, он носил на затылке, гордо, как бескозырку, а свой последний кусок колючего чёрного хлеба старался как-нибудь незаметно подсунуть матери для поправки здоровья.

Однажды утром Пашку разбудила стрельба.

Пашка не испугался, услышав выстрелы. В городе Петрограде в суровые дни 1917 года люди успели привыкнуть к стрельбе. Стреляли в городе и в феврале, когда свергли царя, стреляли в июле, когда юнкера, меньшевики и эсеры расстреливали рабочую демонстрацию. Но уж очень часто, уж очень близко гремели сегодня выстрелы.

Пашка немедленно взобрался на подоконник. Что он мог увидеть из-под земли, из своего подвального окошка? Вот пробежали мимо крепкие хромовые сапоги с медными подковками на каблуках, вот побежали они обратно, а за ними следом затопали солдатские ботинки. Совсем недалеко ухнул разрыв гранаты. Стёкла звякнули, задрожали…

На колёсиках по тротуару прокатился пулемёт, и Пашка не выдержал. Как был, босиком, он петухом взвился на чердак. Отсюда из слухового окошка было видно и слышно далеко-далеко. По Дворцовой площади мчались броневики, из-за ограды Зимнего дворца трещали выстрелы. Чёрной железной колонной, ощетинясь винтовками, шли по Невскому проспекту матросы. Грузовики с солдатами торопились по направлению к Смольному, красные знамёна так и полоскались по ветру…

«Вся власть Советам!» — успел прочитать Пашка на кумачовом плакате. — «Долой правительство помещиков и капиталистов!»

— Ура! — закричал он радостно. — Долой!

Всё новые и новые толпы и отряды стремились к центру города. Впереди колонн и сбоку по тротуару бежали люди в кожаных рабочих куртках и чёрных бушлатах с красными повязками на рукавах.

— Большевики! — сказал Пашка с удовольствием. «Много наших, большевиков, — подумал он, спускаясь с чердака. — Был бы отец живой, ещё было бы больше».

В нетопленной с вечера комнате мать лежала, укрытая одеялом с головой; печка-буржуйка — так её тогда называли — стояла в углу без дела.

На дрова Пашка, не долго думая, расколол свой любимый самокат «тыщу вёрст в час», — в такое время не до игрушек, было бы только тепло человеку. Он затопил печь, поставил на огонь чайник, сел к столу и, по-отцовски подперев голову руками, задумался.

Вода в чайнике закипела и застучала крышкой; мать потихоньку приподнялась, посмотрела на сына и заплакала.