Богатые — такие разные

О Дайане Слейд я впервые услышал, когда был в Лондоне. Она была разорена и искала миллионера, я же был богат и искал любовницу. Это обстоятельство с самого начала обеспечивало нам полную совместимость.

Присутствие мое в Лондоне было случайным. Я остановился там на полпути через Атлантику с Генуэзской конференции. Когда в Генуе стало очевидно, что по поводу американских военных долгов Ллойд Джордж не мог сказать ничего, что представляло бы интерес для нудных вашингтонских политиков, я решил оправдать свою поездку в Европу отдыхом в Англии. Однако я допустил одну фатальную ошибку, которая не оставила ничего от этой превосходной идеи. Из чувства долга перед своими нью-йоркскими партнерами я позвонил в наш офис на Милк-стрит, и, к своему ужасу, меньше чем за десять минут, я понял, что «вляпался» в ужасную неприятность. Трудно было представить себе что-нибудь более досадное: вместо ожидаемой приятной автомобильной поездки по сельским районам Англии, мне пришлось, подавив раздражение, погрузиться в дела с энергией, давно создавшей мне заслуженную репутацию. К вечеру я уже успел принять отставку нашего местного представителя, а к концу недели у меня уже был дом на Керзон-стрит, новенький «роллс-ройс», превосходная секретарша-англичанка, помогавшая мне справляться с нараставшим объемом корреспонденции, и ясное представление о том, как привести в порядок дела фирмы в ожидании прибытия из Нью-Йорка замены.

Тем временем министр финансов Мэллон запросил у меня по телеграфу приватную информацию о Генуэзской конференции, и я, наняв в помощь мисс Фелпс — еще одну секретаршу, и работая три следующие дня до двух часов ночи, ухитрился подготовить сводные материалы о германских репарациях и о статусе Советской России, о внутрианглийских проблемах Ллойд Джорджа и о несговорчивости французов. Тяжелая работа заслуживает вознаграждения. Когда мой отчет был передан в посольство для срочной отправки в Вашингтон, моим первым делом было постараться найти в Лондоне самую элегантную женщину и пригласить ее на устрицы с шампанским.

Тогда-то я и услышал о Дайане Слейд.

Подобно тому, как, случайно допустив ошибку, мне пришлось задержаться в Лондоне, также случайным оказалось и то, что я вообще услышал ее имя. У меня были два расторопных помощника, защищавшие меня от попрошаек и большевиков, и я мог никогда не узнать о попытках Дайаны встретиться со мной, если бы в то утро не вышел из дома не позавтракав, чтобы прийти в офис пораньше. Закончив работу над отчетом, я опять занялся делами фирмы. Идя мимо библиотеки, где помощники разбирали почту, я уже обдумывал, как мне избежать выплаты пяти миллионов долларов приходившему в упадок сталелитейному заводу в Южном Уэльсе.

Дверь в библиотеку была открыта. Проходя через холл, я услышал, как Питерсон воскликнул: «Наверное, опять та девушка!» — и увидел, как он вытащил какое-то письмо, приложенное к нераспечатанному пакету. Питерсон всегда вскрывал пакеты на мое имя. Я нанял его после демобилизации из армии по ранению в ногу под Ипром, в 1918 году. Его простая верность была дружеской и надежной, и он, без всякого сомнения, был самым лучшим телохранителем за всю мою жизнь. Теперь на него легла вся забота о безопасности дома, но он считал себя особо ответственным за мою личную безопасность и никогда не перепоручал своим подчиненным скучную обязанность сопровождать меня повсюду.

— Какая девушка? — спросил я его, входя в библиотеку и протягивая руку за последним полученным в Европе номером «Мэгезин оф Уолл-стрит».

— Вам не нужно об этом беспокоиться, сэр, — проговорил другой мой старший помощник, выхватив письмо из рук Питерсона. — Я сам позабочусь об этом.

Как обычно, упрямство О'Рейли заставило меня долго с ним спорить.

— Позаботитесь — о чем? — спросил я, опрометчиво ввязываясь в разговор, и еще раз взглянул на пакет. В оберточную бумагу была завернута какая-то прямоугольная коробка из резной слоновой кости, и когда я поднял крышку тонкой работы, то понял, что кто-то знавший мои вкусы прислал мне небольшой, но несомненно подлинный старинный часослов.

Средневековые рукописи редко не вызывают во мне энтузиазма. Пульс у меня убыстряется, и, как говорится, начинают течь слюнки, а ум, радуясь возможности вырваться из двадцатого века, постепенно погружается в далекое прошлое. Взяв в руки этот часослов, я забыл про озлобленность держав на Генуэзской конференции, про опустошенные страны Европы, про экономический хаос, про отчаявшиеся массы полуголодных людей, чьи жизни были непоправимо растоптаны войной. Кровавый рассвет двадцатого столетия отошел в моем сознании на задний план, и я мысленно устремился в великий полдень европейской цивилизации, когда Жан, герцог Беррийский, предпочитал традиционному искусству войны искусство интеллектуального совершенства.