Бог войны

Над этой книгой трудились многие, причем они не пожалели времени и сил. Уильям Вейсбаум из «Сони» помогал решать самые сложные задачи, связанные с сюжетопостроением, и вообще умело руководил нашей работой. Острый глаз Марианны Кравчик, ее близкое знакомство с игрой заслуживают высшей похвалы. Спасибо Трише Пастернак, редактору, которому нет равных, и Ворону Ван Хельсингу за помощь посредством YouTube. И наконец, хочу выразить искреннюю признательность литагенту Говарду Морхайму и моему верному соавтору Мэтью Стоверу — за предоставленный шанс поучаствовать в столь значительном проекте.

Роберт Вардеман

Словно статуя из травертина, стоит он у самого края безымянной скалы. Жизнь утратила краски: он не видит алых татуировок на своем теле. Не чувствует и боли во вспоротых цепями запястьях. Его глаза черны, как штормовые воды гремящего внизу Эгейского моря, а лицо белее морской пены, что кипит среди острых камней.

Прах, отчаяние и колючий зимний дождь — вот благодарность богов за десять лет службы. Смерть близка; в холоде и одиночестве суждено ему встретить свой конец. Но сейчас хочется лишь одного: забыть.

Его называли Спартанским Призраком, Кулаком Ареса и любимцем Афины. Воином. Убийцей. Чудовищем. Все эти прозвища и справедливы, и нет. Все это о нем и не о нем одновременно. Его имя Кратос, и он знает, каковы настоящие чудовища.

На его руках навсегда остались мозоли не только от меча и спартанского копья, но и от клинков Хаоса, от трезубца Посейдона и даже от легендарной молнии самого Зевса. Теперь эти руки, которые отняли больше жизней, чем сделал вздохов их хозяин, безвольно повисли, горы некогда рельефных мускулов обмякли. Теперь эти руки безоружны, они больше никогда не сожмутся в кулаки, и единственное, что еще способны ощутить пальцы, — это кровь вперемешку с гноем, которая медленно сочится из разодранных запястий.

Руки Кратоса — настоящий символ его службы богам. Жестокий ветер треплет почерневшие лоскуты плоти, а на костях навсегда остались рубцы от цепей, соединявших его в одно целое с клинками Хаоса. Цепей больше нет — сорваны тем же богом, который однажды заключил Кратоса в эти оковы, превратив его в орудие олимпийцев.

Но служба закончена. Кандалы исчезли вместе с клинками. Исчезло все. То, что не отняла у Кратоса судьба, он отринул сам. Ни друзей — его боится и ненавидит весь мир, и ни одна живая душа не взглянет с любовью или хотя бы с привязанностью. Ни врагов — он убил всех до единого. Ни семьи — даже сейчас мысли о ней запрятаны в самый темный уголок его разума.

А как же боги, последнее прибежище потерянных душ?

Боги превратили его жизнь в посмешище, вылепили из него человека, быть которым долее он не в силах. Но сейчас, когда конец уже близок, даже ярость в нем утихла.

— Олимпийцы отреклись от меня.

Кратос подходит к самому обрыву, гравий из-под сандалий с шуршанием катится вниз. Между ним и острыми прибрежными скалами Эгейского моря лишь призрачная сеть грязных облаков, кружащих двумя стадиями ниже.

Сеть? Он качает головой: скорей уж саван.

Он сделал больше, чем мог бы сделать любой смертный. Он совершал подвиги, которые не под силу самим богам. Но ничто не изымет из памяти давнюю боль — от нее не скрыться. Страдание тела и помрачение ума, принесенные ею, стали ему единственными спутниками.

— Кончено, никакой надежды.

В этом мире ее не осталось, однако в пределах грозного царства Аид течет река Лета. Говорят, один глоток ее темной воды стирает память о прожитом, обрекает дух на вечные скитания без имени, без дома… без прошлого.

Мечта о забвении толкает Кратоса на последний, роковой шаг, он падает, разрывая собой облака. Прибрежные скалы вмиг вырастают и обретают четкость, словно взмывая навстречу, чтобы разбить вдребезги его жизнь.

Удар — и все, чем он был, что сделал и что сделали с ним, — все исчезает в одной сокрушительной вспышке мрака.

Перед зеркалом из полированной бронзы в полном боевом облачении стояла богиня Афина. Внимательно наблюдая за собственным отражением, она вложила в лук стрелу и медленно натянула тетиву, затем чуть приподняла правый локоть — малейшее искажение угла, и стрела пролетит мимо цели. Как и подобает богине-воительнице, Афина стремилась к совершенству во всем. Она натянула лук еще туже, чувствуя приятное напряжение в мышцах. Это обостряло чувства, открывало ей не только самое себя, но и все, что происходило вокруг. Полуоборот, контрольный взгляд в зеркало, небольшая корректировка позы — и Афина прицелилась в середину широкого гобелена на дальней стене, изображавшего падение Трои. Выскользнув из пальцев, стрела с безукоризненной точностью поразила вытканную фигуру Париса.

«Тоже мне герой!» — подумалось Афине.