Боец десантной бригады

Сразу хочу оговориться: хотя приведенные здесь данные об операциях подлинные – это не документальная повесть. В книге даже не столько вымысел, сколько группирование разрозненных эпизодов в цельное повествование.

Если эту повесть прочитают ребята, которые служили вместе со мной, то, безусловно, они легко узнают всех героев этой книги. Многие из них живы и здоровы по сей день, и поэтому я меняю их имена, фамилии, звания.

И еще… Это была война, и мы все на ней были далеко не ангелами и совсем не образцовыми героями. Осталось только добавить, что эта повесть – не исповедь и мне не нужно отпущения грехов.

Афганистан. Провинция Кундуз. 1981 год от Рождества Христова. 1402 год по Хиджре – мусульманскому летоисчислению

Выписка из боевого формуляра в/ч 44585[1]

– А-а-а, ма… ма….. мамочка, как больно! – истошным воплем заходится Семка Давыдов.

От испытываемой муки искривилось круглое мокрое от пота лицо: перебита артерия на ноге, хлещет из раны кровь и черными мокрыми пятнами расползается по заплатанным выцветшим штанам.

Не зови маму, солдат, не поможет она тебе, там, далеко, дома, молится она за тебя, нет тут твоей мамы, а есть мы, твои товарищи, и, наложив жгут поверх раны, колет тебе лежащий рядом санинструктор уже пятый тюбик промедола[2], но не снимает тот боль в раздробленной разрывной пулей дрожащей ноге; и ты, плача, кричишь:

– Мама! Мамочка… помоги!..

Афганистан. Горный массив под Файзабадом, третий день боевой операции, время где-то около полудня. Нашу выдвинувшуюся впереди батальона роту зажали в горах. Солнце светит вовсю, жара невыносимая, теней почти нет. Мы на горной тропе как на ладони, бей не хочу. У нас пятеро раненых, двое из них тяжелых. Отстреливаемся, да что толку, бьют по нам духи с господствующей высоты из пулеметов, укрыться почти негде, еще пару часов, и все… не будет больше нашей роты… все тут поляжем…

Не переставая, надсадно воет Семка, командир расчета АГС-17 «Пламя»[3], и все трясется и трясется у него разбитая на мелкие косточки нога. А чуть дальше от него хрипит истекающий едким вонючим потом раненный в грудь Мишка Старков и просит:

– Воды, дайте воды!

Нет у нас воды. Давно уж выпили. Пустые фляжки. И тихонько уговаривает Леха лежащего за камнем раненого:

– Нельзя тебе, Миша, воды, потерпи.

– Да пошел ты на…! – орет весь посеревший от потери крови Мишка и задыхается от крика. Кровь пузырями пошла изо рта.

Я лежу от них в трех метрах, вжался в землю, за камнями голову прячу. Весело, тоненько посвистывают пульки. Слушая их посвист, машинально отмечаю: не моя, не моя. Год я уже служу в Афгане, вот и знаю, что свою пулю не услышишь. Раз посвистывает – значит, не моя. А чья?

– Твою мать! – слышу полное злобы и боли матерное ругательство. Оглядываюсь: ранен Сережка Ольжин.

– Куда тебя?

– В ногу, – хрипит Серега и тут же предупреждает: – Ты ко мне не лезь, сам перевяжу! – Сморщившись, советует: – Меняй позицию, пристрелялись к нам.