Блистательные неудачники

Кто ты, Катерина Текаквита? Даты жизни твоей: 1556 – 1680? Тебе хватило? Ты – Дева ирокезская? Прибрежная лилия Реки могавков? Могу я тебя любить так, как мне того хочется? Я, старый книжник, сейчас выгляжу лучше, чем когда был молодым. Так иногда сохраняешь лицо, просиживая задницу. Я пришел за тобой, Катерина Текаквита. Мне хочется знать, что таится под этим розовым покровом. Есть у меня на это хоть какое-то право? Я влюбился в тебя, глядя на твое лубочное изображение в церкви. Ты стояла среди берез, моих любимых деревьев. Один Бог знает, как высоко были зашнурованы твои мокасины. На заднем плане текла река, конечно же, Река могавков. Две птички в нижнем левом углу картины были бы счастливы, если б ты потрепала их по белым шейкам или хотя бы поставила в пример благочестия в какой-нибудь притче. Есть у меня хоть какое-то право прийти за тобой, если голова моя забита прахом пяти тысяч книг? Мне даже за город трудно часто выбираться. Ты расскажешь мне о листьях? А о галлюциногенных грибах ты что-нибудь знаешь? Леди Мэрилин померла всего несколько лет назад. Могу я в этой связи предположить, что какой-то одряхлевший книжный червь, в чем-то, наверное, похожий на меня, вот так возьмет и придет за ней лет четыреста спустя, как я пришел за тобой? А пока что ты должна знать небеса лучше. Они что, смотрятся как один из этих маленьких пластмассовых алтарей, поблескивающих в темноте? Клянусь тебе, если так оно и есть, я приму это как должное. А звезды и впрямь такие малюсенькие? Может старый книжник обрести наконец любовь и перестать выворачивать себя наизнанку каждую ночь, чтобы хоть ненадолго заснуть? У меня уже даже ненависть к книгам прошла. Я забыл почти все, что когда-то читал, и, честно говоря, никогда всерьез не думал, что в них есть что-то действительно важное для меня и для мира. Мой друг Ф. любил говорить в присущей ему велеречивой манере:

– Нам надо научиться смело останавливаться у порога внешности. Мы должны научиться любить видимость.

Ф. умер в обитой войлоком палате, его мозг сгнил от избытка грязного секса. Лицо его почернело – это я видел собственными глазами. Говорят, от члена его полового мало что осталось. Медсестра мне сказала, что он был похож на глисту. Привет тебе, Ф., старый друг мой неуемный! Хотел бы я знать, пережила ли тебя твоя память. А ты, Катерина Текаквита, если уж так тебе это знать обязательно, имей в виду, что ничто человеческое мне не чуждо и я страдаю запорами – наказанием за сидячий образ жизни. Разве странно в этой связи, что сердце мое стремится в березовую рощу? Разве удивительно, что вечно терпевшему нужду старому книжнику захотелось оказаться подле тебя на цветастой почтовой открытке?

Я – известный специалист в области фольклора, признанный авторитет в изучении а… – племени, которое мне вовсе не хочется порочить своим интересом. Сейчас от всех чистокровных а… осталось, наверное, человек десять, причем четверо из них – девочки-подростки. Не могу не присовокупить, что Ф. на всю катушку извлек для себя выгоду из моего статуса антрополога – он переспал со всеми четырьмя. Старый дружище, ты сполна расплатился по счетам! Скорее всего, а… возникли из небытия в пятнадцатом веке, точнее говоря, именно то далекое время донесло до нас многие свидетельства об этом племени. Его непродолжительная история отмечена постоянными поражениями. Само название племени – а… – на языках всех соседних племен значит «труп». До нас не дошло ни единого упоминания о хотя бы одной победе этого народа-горемыки, а в легендах и песнях их врагов нет почти ничего, кроме воплей о победах. Интерес к этим людям, несущим бремя неудач, раскрывает мой характер. Беря у меня деньги в долг, Ф., бывало, частенько говаривал:

– Спасибо тебе, старина а…!

Катерина Текаквита, ты следишь за ходом моей мысли?