Благородство и страсть

Лондон, 1809 год

Тот, кто не полагается на свою интуицию, рискует раньше времени отправиться к праотцам. Кенан Милрой посмотрел на небо – сияло солнце, – глубоко вдохнул и постарался определить направление ветра. Потом его взгляд остановился на площадке, подготовленной для борьбы.

Исходя из погоды и своего боксерского опыта, он стал прикидывать наилучшую тактику ведения боя. Толпа болельщиков расступилась, когда он подошел к наспех сооруженному рингу. Сегодня предстояло бороться на деревянном настиле. Натянутые канаты. Стойки по углам. Их даже не потрудились обтесать. Это обстоятельство он отметил особенно: необструганные стойки сделают поединок еще более опасным. Хорошо хоть на небе ни облачка: от дождя покрытие стало бы мокрым и скользким.

– Безрассудный Милрой!

Кенана дружески похлопывали по спине, хотя вряд ли кто-нибудь из этих людей искренне желал ему удачи: они пришли, чтобы подначивать боксеров, им нужно было жестокое и кровавое зрелище. Если не делаешь ставок, не так уж важно, кто победит. Но Кенан намеревался выиграть.

Кивнув своему тренеру, он сорвал с головы шляпу и подбросил вверх. Когда она упала посреди ринга, ликование толпы возросло. Для противника и зрителей этот жест означал, что боец прибыл и готов к бою. Но это был и своего рода вызов. Кенан предпочитал рассматривать свою выходку именно в этом ключе, а не как дань многолетней традиции. Всю жизнь он занимался боксом, и в свои двадцать восемь считал себя в этом деле профессионалом.

Сэм Олсон по прозвищу Голландец протиснул свое грузное тело между канатами, спрыгнул с помоста и неторопливо двинулся навстречу Кенану. Еще три года назад этот парень был неплохим боксером, но потом ему в бою раздробили правое запястье, и он больше не мог выходить на ринг.

– Ты в хорошей форме, – Голландец одобрительно кивнул, – и так любишь денежки, что готов побить самого короля.

– Где Уивер? – спросил Кенан. Это был сегодняшний противник.

Если за половину денежных сборов никто не позволил бы себя калечить, то призовые в триста фунтов стоят и сломанного носа, и разбитых кулаков.

– Его пока нет, но наверняка вот-вот явится. Трудно устоять перед такой кругленькой суммой.

– Да уж, такие денежки соблазнительнее любой красотки, – согласился Кенан. Он кивнул в сторону ландо, дескать, пойду переоденусь и подожду. – Ты знаешь, где меня найти.

– На коленях со сложенными для молитвы руками? – Голландец расхохотался, услышав, как выругался Кенан. – Помолись и за меня! – крикнул Олсон ему вслед.

– Да я в кровь сотру колени, вымаливая, чтобы твою толстую задницу пропустили в рай!

Голландец добродушно фыркнул и махнул рукой.

Кенан обернулся, но его друг уже исчез в толпе. Зная Голландца, можно было предположить, что он побежал увеличивать ставку, поняв, что вполне достаточно завел своего подопечного.

Кенан тряхнул головой и направился к экипажу. Молитвы. Только Голландец мог сказать такую глупость, лишь бы вывести его из себя. Он прекрасно знал, что вера, которая когда-то жила в Кенане, умерла много лет назад, и эта утрата была отнюдь не безболезненной. Запах скверного джина и разврат подвергли его веру испытанию, а страх, поражения и голод истребили ее остатки. Теперь Милрой верил только в себя. Ловкость, хитрость и крепкое тело. Все остальное он считал пустой болтовней.

Перед дверцей ландо Кенан остановился. Обернувшись, он посмотрел на растущую толпу, хотя профессиональный бокс был мероприятием незаконным и всегда существовал риск, что их поймают на месте преступления. Не сводя глаз со зрителей, он сдернул с шеи шелковую ленту.

Каждый боксер носил цветную ленту. Он снял свою, черно-красную, лениво накрутил на левую руку и тут же раскрутил. Через пару часов победа принесет ему ленту Уивера.

Лента Кенана еще никому не доставалась. Он дрался, побеждал и все свое сохранял при себе. Память о тех временах, когда он был более уязвим, обострила его проницательность, тонко развитую интуицию, и сейчас это его шестое чувство настойчиво от чего-то предостерегало. Сегодня ему предстояло сразиться не просто с бойцом, закаленным тюрьмой.

– Вы, Бедгрейны, так и притягиваете несчастья, – пробормотала Амара Клейг, в третий раз перевязывая ленточки на шляпке. – Я уже начала сомневаться, все ли у меня в порядке с головой, раз я согласилась пойти с тобой на эту прогулку.

Уинни Бедгрейн ничего не ответила, только улыбнулась. За два года знакомства с мисс Клейг она научилась читать самые тайные ее мысли. Амара считала себя страшной трусихой. Уинни думала, что с такой чересчур заботливой, волевой матерью, как у ее подруги, любой бы начал шарахаться от собственной тени.