Битки на пасху

В то пасхальное воскресенье мать вдруг забрала себе в голову, что игра на деньги прямиком доведет меня до беды и загробных мук и что пора принимать меры. А право, было бы лучше оставить меня в покое.

Какой был день! С утра я играл в кункен[1] на голубятне у Паффера Джонсона, и от наших криков и матерщины его воркуны словно вымерли. В игре всегда так: вдруг пошла везуха. Я не терялся, и мы с Паффером в два счета обчистили тех умников. Мы еле затолкали в карманы нашу добычу. Там была медь в основном. Потом пошли в Инглтон-Вуд играть в расшибалку. Это уже классом выше: там за бросок ставили от половины доллара до фунта. И опять мне фартило. Я не успел оглянуться, как стал буквально миллионером. Самое бы время остановиться. Любой игрок знает: вдруг разливается такое сияние, а потом звонит звонок, за дело берутся крепкие мужики и кончают базар.

Сияние вокруг разливалось ослепительное. Помню, в какой тишине летела бита, с каким плеском разбивалась казна, какой вопль покрывал выкрики судьи: «Орел! Решка!» Еще лучше помню, как божественно хрустела в руке пачка долларов и фунтов. В тот день я взял пятьдесят фунтов! «Сейчас я им покажу класс», – сказал я Пафферу. Но вышел сонный дылда, какой-то ипподромный жучок из Ньюкасла, и в десяток хороших бросков разделался со мной. Мы уползли домой, вспоминая уплывшее богатство.

Мать сразу все поняла.

– Продулся! Когда ты поумнеешь?

– У меня еще есть шиллинг. Продержусь.

– Это тебе на завтра. А уж сегодня обойдешься без кино… Я удивленно уставился на нее: она терпеть не могла, что в воскресенье я хожу в кино, и вдруг говорит такое без всякой радости.

– Как-нибудь переживу, – сказал я.

– Может, пойдешь со мной в церковь?

– Чего?! – Я даже задохнулся от потрясения. – Чтобы слушать гнусавый треп старого козла? Ты, мамочка, шутишь.

– У капеллы сегодня специальная программа, – улещала она, зная, как я люблю хорошую музыку. Но я не дрогнул.

– Нет, мам, я из этого вырос.

Мне было всего шестнадцать, и другой бы рассмеялся, но мать даже не улыбнулась. Самым обычным тоном она поинтересовалась:

– И уже стесняешься сесть рядом с матерью, да?

– Да нет, мам, – сказал я. – Просто я договорился немного погулять с Паффером Джонсоном.

– Так возьми его с собой. Сядете на хоры. На пожертвование я вам дам.

Я навострил уши, но постарался не выдать своего интереса.

– Нет, мам, спасибо.

Закрывшись газетой, я приготовился продать себя подороже. И тут забрезжила настоящая цена.

– Ты ведь завтра идешь на битки?

Я застонал в ответ. Это все равно что, выбравшись на призыв архангельской трубы из могилы, спросить очухавшегося соседа, собирается ли он на Страшный суд. Мать знала, что я и мертвый поползу на битки, потому что в нашем поселке они – событие года для настоящего спортсмена.

Каждый год в страстной четверг хозяйки и все домочадцы, как известно, красят яйца – их варят вкрутую, добавив в кипяток щепотку кофе, луковую шелуху или горсть высушенных желтых цветков утесника, и они делаются темно-красными и бурыми, и вместе с другими пасхальными угощениями ребята берегут их до понедельника, а в понедельник катают по склону холма – наверное, в память о камнях, отваленных от гроба, – потом съедают.

В нашем языческом поселке было по-другому. Крашеные яйца мы ценили не только за раскраску, но еще за их крепость, и в понедельник чуть свет все уважающие себя представители мужского пола подхватывали свои кошелки с яйцами и шли биться. Нужно было своим яйцом разбить чужое – вот что такое битки. Один обжимает пальцами яйцо, оставив незащищенной маленькую, не больше шиллинга, лысинку, а другой хлопает по ней своим яйцом. И так по очереди. Узким концом по узкому, широким по широкому, и чье яйцо разобьется первым, тот проиграл, и яйцо достается победителю.

Но, конечно, не только возможность насшибать побольше яиц сгоняла на эти состязания девятилетних и девяностолетних. Мы бились партиями по шесть битчиков, и каждый ставил на кон полпенса. Да еще делались ставки на стороне. Подобрав яйца покрепче, можно было неплохо разжиться. Существовало предание, что однажды какой-то малый побил весь поселок и на выручку купил дом.

Поэтому, когда мать сказала про битки, у меня в голове образовался вихрь и зажглась сладкая мечта – кто меня осудит? – вот бы и мне разбить весь поселок! Мать сказала – и молчит. Я еще подождал и спрашиваю:

– А что?

– Если пойдешь со мной в церковь, то к завтраму я сварю тебе тройку особых яиц, я знаю способ. Против них ничье не устоит.

– А мои полдюжины?

– Эти само собой, – успокоила она. – И мелочь на пожертвования тебе и Пафферу.

Я не продешевил. На пожертвование нам каждому дали по три пенса. Два пенса мы пустили на сигареты, по пенсу положили в церкви на блюдо, и еще осталось два пенса на ставки. Совсем неплохо. От службы я ничего не запомнил. Я все время думал про тройку «особых» и какие победы меня ожидают.