Билет на балкон

– Посмотри, – сказал Кутищев, – ушел.

Борис приник к окуляру.

– Ага…

– Наверно, за сучьями…

– Наверно…

Они помолчали.

– Что там? – спросил Кутищев немного погодя.

– Положила руку на плечо.

– Ишь ты… Дай…

Друзья сидели на раскладных стульях в а балконе пятого этажа, где была квартира Бориса, и поочередно смотрели в мощный телескоп, установленный на треноге из-под фотоаппарата. Расплавляя прутья ободранного купола когда-то могучего собора, вставала сплющенная луна. Ее яркий свет постепенно высвечивал двор, беседку посредине и старый вишневый сад, прилепившийся к многоэтажному дому. Сад уже начали выкорчевывать, освобождая новую строительную площадку. Луна заливала вишни молочным светом, и казалось, они цветут последний раз в жизни.

Но в той стороне, куда смотрели друзья, было еще совсем темно, лишь чуть светлела похожая на далекую туманность извилистая лента реки. Днем с балкона поверх сада и развалин собора открывался красивый вид на Широкую пойму, поросшую по одну сторону реки густой зеленой травой, по другую – редким дубняком. Летним солнечным днем пойма вся была усеяна людьми, заставлена палатками, автомобилями, мотоциклами; сейчас же, в час ночи, там мерцал лишь один огонек, на который и был направлен телескоп.

– Километра два?

– Больше…

– Сильная штука.

– Ага…

В телескопе костер был совсем рядом. Костер и фигуры трех, сидевших возле. Потом один ушел собирать сучья, а может, еще за чем, а она положила второму на плечо руку…

– Целуются…

– Дай… Ага…

– При нем и вида не показывали. Сидели как чужие.

– Наверно, жена того, что ушел.

– Наверно.

– Как странно бывает… Он рядом и не видит, а нам за два километра… Как богам…

– Где ты достал эту штуку?

– Давно. Еще студентом… Выменял за бутылку вина… Стоял на квартире у одного там… Бывший моряк… Ага, вернулся… Опять сидят как чужие…

– Дай…

– Объездил полмира. Спился. У него много всякой всячины было. Ночью захочет опохмелиться – все за бутылку отдаст.

– Сильная штука.

– Ага…

– Давай возьмем с собой.

– Тяжелая.

– Лучше барахла поменьше наберем. Установим где-нибудь на горе – весь Кавказ на ладони…

– Вы скоро тут кончите шептаться? – На балкон вышла жена Бориса, облокотилась на перила, заглянула вниз. От нее пахло борщом и духами. – Мечтаете? Не терпится вырваться на волю? Дайте и мне посмотреть. Кого это вы там разглядываете?

– Ты бы шла ложиться, мать. Мы еще посидим.

– Теперь насидитесь. Взяли бы меня с собой.

– Иди спать, мать, иди… И дочке пора. Второй час…

– Не любишь ты меня, – вздохнула жена, прижалась и чмокнула мужа в щеку.

У нее была эта привычка, которая всегда раздражала Бориса: говорить при посторонних людях при случае и без случая: «Не любишь ты меня», прижиматься и чмокать в щеку. Раньше, когда жена была молоденькой и хрупкой, это всегда умиляло людей и самого Бориса, сейчас же Рая располнела, голос ее погрубел, и от нее всегда пахло борщом, потому что борщ был фирменным блюдом семьи Глорских, в доме вечно стоял его аромат.

– Не любишь ты меня, – еще раз вздохнула жена. – Потому и едешь один. Нет чтобы взять, как все порядочные люди, жену, ребенка… Купили бы путевку…

– Ну, иди, мать, стели постели… Прошу тебя… завтра рано вставать.

– Иду, иду…

Жена ушла. Борис приставил глаз к окуляру трубы.

– Ну, что там?

– Правда, за хворостом ходил. Ага… Две палатки… Одна одноместная, другая – двухместная… Ну и кострище развели… Действительно, мы как боги…

– Дай…

Дверь балкона распахнулась, и кто-то изо всей силы обхватил Бориса за шею.

– Пап, я хочу на луну посмотреть!

Отец сердито поставил дочку на пол.

– Сколько раз тебе говорил: не делай резких и неожиданных движений.

– Потому что может быть разрыв сердца?

– Да.

– А вот у Кольки не было разрыва сердца. Мы его под стол за ноги утащили.

– Я же тебе сто раз говорил: разрыв сердца может быть только у взрослых.

– Потому что у них сердце из другого мяса?

– Да.

– А вот и неправда. У них сердце из инфаркта. Пап, а правда на Луне молочные моря и поэтому она белая?

– Нет, там живут белые… бараны… Не мешай…

– А вот и неправда. Никакие там не белые бараны, а это солнце отражается.

– Знаешь, так не спрашивай.

– Пап…

Борис повернул дочь лицом к двери и шлепнул ее.

– Марш спать! Второй час ночи, а она разгуливает!

– Пап, а почему дядя Игорь лысый?

– Ах ты…

– Не волнуйся, – сказал Кутищев. – Меня уже столько раз в жизни называли лысым, что я обижаюсь лишь на «кучерявый». Вот это действительно обидно.

– Но это черт знает что! – возмутился Борис. – Ребенку шесть лет, а никакого почтения к взрослым. Я помню, взрослый человек был для нас бог. А эта… Гостя, которого первый раз видит, за нос может дернуть.

– Ничего, я не обижаюсь. Ребенок ведь.