Библиотекарша

Реджина Финч остановилась на углу Пятой авеню и Сорок второй улицы. Мимо, словно обтекающая камень вода, спешили люди. За месяц в Нью-Йорке Реджина к суете в час пик так и не привыкла.

Впрочем, толпе ее не смутить. Сегодня Реджина выходит на работу — работу мечты! — и собирается насладиться каждой минутой. Она всего месяц как окончила университет Дрексела по специальности «Библиотечное дело», и вот уже перед ней распахнулись двери самой шикарной библиотеки страны.

Реджина окинула взглядом изящное здание из белого известняка и мрамора. Ничего совершеннее Нью-Йоркской общественной библиотеки она в жизни не видела.

— На близнецов смотрите? — поинтересовалась старушка. Ее невозможно белые волосы отливали розовым; костюм был цвета яйца малиновки, пуговицы — позолоченные. На поводке со стразами женщина вела маленькую белую собачонку.

— Простите? — переспросила Реджина.

— На львов засмотрелись? — пояснила старушка.

Ах на львов… По обеим сторонам от широкой каменной лестницы стояли на пьедесталах мраморные львы. Эти геральдические животные напоминали стражей, следящих за хранящимися в библиотеке знаниями.

— Львы мне нравятся, — призналась Реджина. Соседка предупреждала: с каждым встречным-поперечным разговаривать не обязательно, но Реджина — из Пенсильвании, грубость там не в чести.

— Терпение и Стойкость, — сказала старушка. — Так их зовут.

— Правда? Я и не знала.

— Терпение и Стойкость, — повторила старушка и пошла прочь.

Как сказать боссу, Слоан Колдвел, что ознакомительный тур по библиотеке не нужен?

Реджина бывала здесь много раз и прекрасно ориентировалась, однако Слоан — высокая блондинка нордического типа — уже на собеседованиях умудрилась напустить на нее страху.

Реджина просто не смела ей возразить.

— Ты разве пометки делать не будешь? — спросила на ходу Слоан. Реджина послушно полезла в рюкзачок за блокнотом и ручкой.

Франко-романским стилем беломраморный вестибюль напоминал знакомые ей по фотографиям величественные европейские постройки. Впрочем, отец постоянно твердил: главное здание Нью-Йоркской библиотеки сравнивать с чем-либо глупо, ибо оно уникально.

— А здесь — зал каталогов, — пояснила Слоан.

Обширная комната, официально именуемая залом каталогов имени Билла Бласса, была заставлена низкими столами темного дерева. На каждом — по медному светильнику и компьютеру. Последнее — единственное, что нарушало интерьер в духе начала двадцатого века.

— Выхода в Интернет здесь нет, — сказала Слоан, явно утомленная собственной речью.

Правильно, сколько новичков проходит через ее руки, и каждому она читает одну и ту же лекцию! — С помощью компьютеров можно лишь выяснить, есть ли у нас нужная книга, является ли она циркулирующим материалом, доступна она или нет, ну и так далее…

Реджине эта система была знакома лучше, чем что-либо иное в жизни. (Больше всего на свете она любила стройную систему. Порядок — превыше всего!) Отыскав в каталоге нужную книгу, посетитель выписывает заглавие и идентификационный номер — на квиток, карандашом.

Письменные принадлежности стоят в стаканчиках с обоих концов длинных столов. В наш век, когда тексты набирают только с клавиатуры, а письма шлют почти всегда электронные, Нью-Йоркская библиотека остается, пожалуй, единственным местом, где человеку приходится писать на бумаге карандашом.

Слоан, звонко цокая каблуками, вела Реджи-ну дальше. Все вещи на ней были от Ральфа Лорена, волосы собраны в аккуратный хвост. При первом же взгляде на новую работницу Слоан — как и соседка Реджины — не сумела скрыть разочарования. Похоже, на Манхэттене принят некий тайный дресс-код, о котором знают все, кроме Реджины. Она — как инопланетянин из «Нашествия похитителей тел», вроде и похожа на местную, но стоит присмотреться, и мелкие детали начинают выдавать в ней чужака.

— Ну, вот и сердце библиотеки, — сказала Слоан. — Главный читальный зал.

Отец часто ездил в Нью-Йорк по делам и брал с собой маленькую Реджину. Негласная семейная традиция включала поездку на поезде «Амтрак», обед в кафе «Серендипити» и визит в главное здание библиотеки на Пятой авеню. Всякий раз немного затхлый воздух читального зала вызывал воспоминания о прошлом, да такие четкие, что Реджина словно тонула в них, выпадая из реальности.

Реджина немного помедлила, вчитываясь в цитату на двери — слова Мильтона из его «Ареопагитики», речи 1644 года о свободе печати от цензуры: «Хорошая же книга — драгоценный жизненный сок творческого духа, набальзамированный и сохраненный как сокровище для грядущих поколений»[1].