Библейские сказания и легенды

Художник И. Е. Сайко

Иллюстрации А. М. Жданова (шмуцтитулы) и Юлиуса Шнорр фон Карольсфельда

УДК 931 ББК 63.3(М68

Мифы и легенды народов мира

М68 Библейские сказания и легенды / А. И. Немировский, А. П. Скогорев. — М.: Литература, Мир книги, 2004. — 432 с.

ISBN 5–8405–0648–6

Начиная книгу этой серии «Ранняя Италия и Рим», мы писали: «А где же мифы, где поучительные и увлекательные рассказы о том, как возник мир и как появились его небесные владыки, как складывались у них отношения между собой и людьми?» Впервые, кажется, его поставил римский автор II в. н. э. Цельс. Касаясь Пятикнижия, он заметил, что все оно состоит из самых невероятных и нескладных мифов. «Они рассказывают какой‑то миф как старым бабам и самым нечестным образом изображают Бога сразу, с самого начала, бессильным, неспособным убедить даже единственного человека, которого он создал».

Благодаря этой и подобным оценкам, которые трудно назвать «критикой», современные исследователи Библии стыдливо избегают слова «миф», иногда объясняя это тем, что они не хотят быть непонятыми многомиллионной аудиторией. Некоторые же безбожно путают миф со сказкой и вымыслом. Между тем миф — это своеобразная форма истории, существовавшая у всех известных нам народов на ранних ступенях их развития. В той же названной нами книге, если читатель вспомнит, римская история также неотделима от мифов, ибо первые римские цари и консулы были такими же мифическими персонажами, как Авраам, Исаак, Иаков, а римляне тем не менее гордились, что у них история известна от основания Рима. Почему же создателям Библии надо было отказываться от воссоздания исторического прошлого, оттого, что греки и римляне называли «мифами», а нам чураться этого слова?

И все же даже при поверхностном сравнении библейских и небиблейских классических мифов мы обнаруживаем одно существенное отличие. Главный персонаж первых — бог–творец, создатель мира, жизни и человечества, а не боги, обладающие сходными функциями и также живущие на небесах. Монотеизм наложил отпечаток на все изложение Библии, но не привел к тому, что можно было бы назвать «демифологизацией». Единый Бог не стал схемой, хотя и не наделен какой‑либо внешностью и не допускает собственных изображений. Он не просто «сущий», он вездесущий, проникающий во все стороны жизни, не оставляющий без внимания ничего из того, что касается избранного народа и его вождей. Он водит их на помочах, но иногда предоставляет инициативу, если она не противоречит его установкам. Он обращен к истории более, чем какой‑либо из его собратьев, которых стали называть «языческими богами», поскольку может сказать: «История — это я».

В силу вовлеченности древних евреев в судьбы едва ли не всех народов Переднего Востока, Библия объединила множество исторических фактов и подала их как мифы в плане монотеистической концепции. Эти мифы — ценнейший исторический источник, дающий возможность отдаленным поколениям представить сложные этнические, политические и идеологические процессы не только в области непосредственного пребывания и проживания евреев, но и на всем соседнем с Библией пространстве.

Уже в самом начале первой из библейских книг мы находим описание всего разветвленного семейства народов, произведенного от сыновей Ноя Сима, Хама и Яфета (Иапета)[1]. Несколько десятков сыновей этих трех братьев носят имена этносов, известных евреям и их ближайшим соседям в период написания этой книги. В большинстве случаев их можно отождествить с народами, известными грекоримской традиции под этими же или другими именами. Так, по близости библейского этнонима с греческим народ «гомер» определяется как киммерийцы, а «тирас» как тирсены (так греки называли этрусков). «Мадай» — это известные грекам мидяне, «мешех» — месхи (ныне известные нам турки–месхетинцы). «Иаван» — это ионийцы и другие греческие народности. «Плистим» — это филистимляне, известные грекам как пеласги. Значительная часть «Таблицы народов» отождествлению не поддается, и это одно из свидетельств уникальности и древности этого текста.