Без выбора

Леонид Бородин

Без выбора

Автобиографическое повествование

Сколько себя помню (а помню рано, с трех лет уже большими эпизодами, а как война началась, воспоминания последовательны и отчетливы), так вот, сколько помню себя, при себе, рядом с собой или где-нибудь невдалеке всегда вижу загадочную штуку - одноглазый бинокль, или бинокль для одного глаза, или монокуляр, как его называла бабушка, потому что если "би", то это "два"... А тут один, а второй вовсе не отломался, его специально не приделывали, но так вот и задумывали, чтоб то одним глазом посмотреть, то другим и сравнить, каким виднее.

"Виднее" было обоими одинаково. Только двумя глазами, без этой штуки, было видно правильнее, потому что все, что есть, все и видно, хотя и отдаль. А в этом самом "моне" хоть и вблизь, но только кусочек всего, а кусочек без всего видеть хотя и дивно, но досадно, потому что невидимому, возможно, обидно за невидимость. А если начинаешь водить туда-сюда, то вообще никакого толку - сплошное мелькание.

К тому же, когда монокуляр переставляешь от одного глаза к другому, положим, смотришь на скалу, - она прыгает то влево, то вправо, а по правде-то она на месте... Но все равно здорово! На скале видишь не только кедр, но и знаки на нем- впростую их ни за что не рассмотреть.

Одно плохо - нельзя смотреть и идти. И запнуться можно, и в глазу, которым смотришь, все дергается. Монокуляр не для движения, он для покоя. Сел на крыльце, навел на скалу, насмотрелся, на Байкал навел и смотри, пока оба глаза по очереди не заслезятся. Отдохнул и совсем в другую сторону - и там что-нибудь высмотрел, чего раньше не замечал...

Жизнь вроде бы еще продолжается, но движение... оно теперь уже не у меня, а у жизни, и я снова могу позволить себе, как тьму лет назад на крыльце отчего дома, попользовать монокуляр, только направляя его не вперед - в том далеком "впереди" меня, считай, нет. Зато за моей спиной эпоха. Не историческая эпоха, но всего лишь эпоха моей жизни - и почему бы, собственно, мне не посмотреть на свою жизнь монокулярно, если она у меня, как и у всех, единственная?

У подножья серых скал

Как и у многих, сознательная жизнь моя начиналась вместе с бабушкой. Ольга Александровна Ворожцова, дочь сибирского купца средней руки, учительница по профессии, а по моей памяти - энциклопедистка... "Моя бабушка знает все!" - таково было первое убеждение в жизни.

Преподавательница Иркутского сиропитательного приюта... В русско-японскую - санитарка в офицерском госпитале при штабе генерала Куропаткина... Вместе с какой-то Великой княжной, подруги... Потом первая на Байкале метеостанция в том самом Маритуе, где пройдет мое детство... Девятый ребенок в семье, она одна переживет революцию (два брата бесследно пропали где-то на сибирских просторах с отрядом каппелевцев). С моим дедом, белорусом по происхождению, расстанется в те же революционные годы, и дальше всю жизнь с нами - с моей мамой и со мной...

Это она научит и приучит меня всему, что нужно детству - от трех лет до одиннадцати. Первое и главнейшее - жить с книгой. Она же в самом моем раннем детстве сумеет нарисовать по уровню понимания моего картину русской истории, ту, что началась в незапамятные времена, где-то с "царя Салтана", трудно, но славно длилась тысячу лет, а в семнадцатом году только запнулась о колдобину накопившейся человечьей злобы - и, как говорится, рожей в грязь; да на то Божии дождики, чтобы отмываться и светлеть ликом более прежнего.

"Как ныне сбирается..." знал в восемь, "Песнь про купца..." в девять, в это же время - "Тарас Бульба" и "Капитанская дочка". Фет, Тютчев, Майков, Полонский - это во время наших с ней постоянных прогулок по ближайшим лесам. (Когда позднее начинал читать Маяковского - словно гвозди заглатывал.) Горестные ямщицкие песни - перед сном. Мировой оперный репертуар - весь до двенадцати лет. Дочь девятнадцатого века, она не изжила романтики народовольчества, и некрасовский плач о страдальце-народе образом "несжатой полосы" прочно окопался в душе, формируя ту самую "отзывчивость", каковая в итоге и образовала мою жизнь так, как она прошла.