Без вуали

Гленфилд, Эссекс, 1810 год

И вот это происходило с ней снова.

Ослепительная молния осветила темное пространство. Джейн Роузмур съежилась от страха, зажмурилась при новой вспышке молнии и закрыла уши ладонями. Ночь расколол оглушительный удар грома. За окном бушевала гроза, точь-в-точь повторяя бурю, разыгравшуюся в ее душе.

– Джейн, – позвала Сюзанна, заглянув под спустившееся с кровати одеяло. – Что случилось?

Джейн еще дальше забилась под кровать, не желая ни с кем разговаривать, даже с сестрой.

– Я… я хочу побыть одна, вот и все.

– Но ты прячешься уже несколько часов. Ты не проголодалась? Не хочешь вылезти?

Джейн прислушивалась, как дождь и ветер бьются в окна, гремя ставнями. Она ничего не ответила. Горячие слезы прожигали дорожки по щекам. Если бы Сюзанна увидела ее лицо, то, несомненно, заметила бы охватившее сестру отчаяние. Однако Джейн вряд ли смогла бы объяснить свое состояние.

– Нет, – с трудом произнесла девочка. – Пожалуйста, просто… просто уйди.

Она слышала, как Сюзанна тяжело вздохнула и направилась через комнату, шаркая подошвами тапок по половицам пола. Шаги на минуту замерли, затем они возобновились вновь. Дверь скрипнула и закрылась, а небо осветила очередная вспышка молнии.

Джейн глубоко вздохнула, отчаянно пытаясь успокоить свои нервы, унять дрожь в руках.

Ее напугала не гроза. Нет, причиной было отчаяние, окутавшее тяжелой вуалью сердце девочки. Она чувствовала себя беспомощной, лишенной всякой надежды. Это уже не раз случалось раньше. Что с ней происходит? Может, никто из окружающих и не понимал, но она знала ответ. Знала наверняка.

Она снова подслушала, как прошлой ночью родители шептались о ее бабушке. Они разговаривали о ней только тогда, когда думали, что рядом никого не было, особенно детей, которые могли бы услышать приглушенные слова. Но Джейн услышала. Она стояла, словно оледенев, за дверью комнаты матери. Это было поздним вечером, когда предполагалось, что девочка давно уже спит в своей комнате.

– Ее состояние все ухудшается, – шептала мать за закрытой дверью. – Тетя Гертруда говорит, что мама больше не выходит из своей комнаты. – Она шмыгнула носом. Она плакала? Отец, похоже, пытался успокоить ее.

– А как твоя сестра, бедняжка Сьюзен? – спросил он.

– Похоже, болезнь поразила и ее. – Мама высморкалась. – С рождением каждого нового ребенка ей становится все хуже. Так было и с мамой. Просто не знаю, что делать.

– Дорогая, увы, ты ничего не можешь изменить. Думаю, в этом году не надо отправлять детей в Дербишир.

– Нет, конечно, нет. Ни к чему детям видеть ее в таком состоянии. Мы больше не можем притворяться, что она больна. Дети уже достаточно взрослые и будут задавать вопросы. Особенно Джейн. Она такая чувствительная, совсем как… – Рыдания заглушили последние слова матери.

– Джейн всего двенадцать, она еще подросток. Все девочки в ее возрасте отличаются повышенной чувствительностью и…

Джейн не могла подслушивать дальше. Она тихонько побежала в свою комнату. Большую часть ночи она провела без сна. Не в состоянии выносить заботливое внимание семьи, она оставалась в кровати весь следующий день, сославшись на то, что у нее болит голова.

Что случилось с бабушкой? И с тетей Сьюзен? Девочка не поняла услышанное, но догадывалась, что произошло что-то ужасное.

Особенно ее пугала мысль, что и она станет жертвой. Может, приступы меланхолии, захватывающие ее время от времени, и есть первые симптомы какой-то страшной болезни? Болезни, о которой не принято говорить вслух? Так думала Джейн. Ее вдруг осенило: тетя Сьюзен и бабушка – они были сумасшедшими. И если это так, значит, она тоже обречена на безумие? Разве не это собиралась сказать ее мать?

Джейн уткнулась лицом в матрас. Из глаз с удвоенной силой потекли слезы, сердце сжалось в комок от ужаса. Она никогда больше не заговорит об этом. Об этой темноте, которая временами наплывала на нее. Никогда. Это останется ее глубоко спрятанной тайной. Отныне она всегда будет стараться сохранять веселое выражение лица, что бы ни творилось в ее душе. Никто не должен знать, что ей суждено сойти с ума, как бабушке и тете. Из разговоров родителей Джейн поняла, что состояние ухудшалось, когда рождались дети. «Значит, есть лишь одно решение, – тут же пришло на ум двенадцатилетней девочке, – я никогда не выйду замуж, и у меня никогда не будет детей».

Стекла в окнах задребезжали под натиском грозы. Джейн вздрогнула.

Она не хочет закончить жизнь, как ее бабушка, запертой в своей комнате. Или, что еще хуже, попасть в лондонский сумасшедший дом. Она была наслышана рассказов о бедных умалишенных, заключенных в этом ужасном месте, кричащих и катающихся по полу в собственных испражнениях. Нет, она не попадет туда.

Все, что нужно, – это улыбаться и улыбаться.

Ричмонд-Парк, Дербишир, 1824 год