Бестолковые вирши

abyssysabyssys

Увенчанный разбухшим чайным лепестком горшок,

в случайные поэты самовозведённый,

он вирши бестолковые ночами плёл,

не жаждая венца от публики неизречённой.

***

Веди меня по жизни,

я буду твоей козой,

корми меня четверостишьями

и не оставляй под грозой.

***

Я поднимаю бокал за твоё сердце.

Я испиваю сердце до дна.

Ты нежишься где-то в Греции.

Я пью яды одна.

Дзинь.

***

Кукушка долбит мне в макушку

и не снаружи – изнутри,

решила вылететь вострушка

и мозг мой подкинуть в чужое гнездо.

Конец.

***

Чёрный помёт куропатки

разложен по влажной земле.

Нет ни вина, ни облатки,

ни мыслей на языке.

Только чёрный помёт куропатки

в скудно удобренной голове.

***

Разбегусь —

и прыгну

с обрыва;

и не полечу.

Расшибусь —

о спины рифа;

и не закричу.

Просто не успею.

Конец.

***

Дьявола совсем забыли,

не поминают лихо,

беса по миру пустили,

стало в аду тихо.

Зато в человечестве

полной всякой нечисти.

Конец.

***

Идут два мужичка,

за руки взявшись,

пуповинами связавшись.

За ними две бабы —

одна с топором,

другая с тесаком,

подмышками Достоевский,

за пазухой Бёрджесс,

за спинами Хичкок.

Идут на носках,

подолы подобрав,

не моргают,

не дышат,

всё ближе и ближе

подбираются к близнецам.

Уж запах мужской

женский рецептор защекотал.

Но бабы непреклонны.

Бабы намерены подойти к мужичкам

ровно

вплотную —

дабы из самой из утробы

близнецов изгнать,

пуповины перерезать,

руки отодрать,

род оттяпать —

другим во урок,

остальным в толк,

чтоб неповадно было пользовать свободу впрок.

Бабы шли,

насупившись,

подтянув губы к носам,

анусы зажав.

И уж уткнулись челами

в основания

мужичков,

как рецепторы одной не выдержали

мужской секрет

и апчихнули в ответ.

Легкие другой

стеснения не преодолели

и вдохнули до одурения,

повергнув хозяйку ниц.

Первая никак чихать не могла остановиться.

Мужички обернулись.

Плечами пожали.

И продолжили путь —

бок о бок,

ноздря в ноздрю,

пуповина в пупок.

Таков вывернутый наизнанку урок.

***

Выпью чаю.

Потанцую.

И пойду искать любовь.

Вскрою землю, вспорю небо.

И вернусь на кухню вновь.

***

Банан приказал долго жить.

Я приказала ему быть.

Сняла с него кожуру.

Бросила тело на сковороду.

Поджарила и съела.

Конец.

***

Лежала в стеклянном гробу

невеста.

Спала.

На самом деле —

притворялась,

время от времени пластилиновые свои вежды раздвигала

пальцами,

без пальцев была не в состоянии веки поднять —

обленилась до крайности подвенечная блядь!

Но к бляди никто не шёл.

Никто не стремился блядь поцеловать.

И понятно! —

кому в кайф облизывать пластилиновые губы,

брать в супруги обмяклую куклу?

Только извращенцу.

Каковой и нашелся.

Лежат теперь двое в гробу —

муж и жена

одна сатана.

Сказка в гробу начата,

в гробу да и упокоится.

Во имя супруги,

супруга

и тлетворного духа

одного на двоих.

Аминь.

***

Я была на красном море

и на море белом.

Я взяла образцы обоих.

Смешала.

Думала, получится розовое море,

а получилось солёное.

Где алхимия?

Нет алхимии.

Нет алхимии…

Зато есть алхимик!

Пойду еще что-нибудь смешаю.

Абракадабра!

Взрыв.

***

Швырнула носки за окно.

Думала, полетят.

И – полетели!

Я обомлела —

да что там! – охуела.

Собрала остальные пожитки —

летите, птицы! —

и выдохнула с облегчением.

(Гений он и в быту гений,

и в бреду важная цаца.)

Скрутила три абзаца.

Пыльцой набила.

Отчаянно закурила.

К отражению подошла,

значок гринписа на лбу выжгла.

Гордая собой

отправилась за метлой.

Буду вербовать люд.

Конец словоблудию.

***

Летели два голубя

над двумя проводами.

Один захотел на провод сесть

и уже выпустил шасси,

но второй пролетел мимо.

Пришлось первому вырывать провода

с корнем

и волочь за собой.

Оба счастливы,

только один – с голой жопой

теперь.

Конец одному виду.

Начало другому.

***

Ветер шептал пьяные мысли.

Я слушала его, открыв рот,

куда он под басни забрался

и свил там гнездо.

Теперь я всегда говорю с присвистом.

Конес-с.

***

Персик вздумал сгнить.

Пришлось его вразумить —

отсечь от него дрянную плоть,

хорошую отправить себе в рот,

разжевать

и выплюнуть.

Пусть знает, кто в доме хозяин.

Продано!

***

Выпью водки.

Съем конфетку.

И пойду тереть банкетку

ягодною мякотью,

совращая пианино звуками невнятными.

***

Наемся гречки.

Заберусь на печку.

Свешу ножки

и буду ими болтать

да вносу промышлять.

Благодать!

***

Толстая девочка

бежала галопом.

Тоненький мальчик,

не будь идиотом,

выставил ножку.

Девочка – бах.

Остался от гончей

жирненький прах.

***

Куплю арбуз.

Приволоку домой.

Усажу на подоконник.

И —

лёгким движением руки отправлю за борт.

Пусть полетает пузан.

А я посмеюсь арбузным слезам.

Му-ха-ха-ха!

***

Глотну виски.

Уйду на прииски —

искать…

Что?

Любовь?

Нашла.

Золото – как всегда.

***

В голове щебечут мысли

речи непонятные.

Вот бы съесть волшебную рыбку

и научиться понимать

ментальных зверей.

Но скорее они съедят меня.

Ну, хоть кому-то придусь по вкусу.

Бон аппетит.

***

Я вдруг осознала,

что я дебилло —

плету какие-то вирши,

вместо того, чтобы высадить мозг,

зарядить ружье и пойти на мужа,

поймать его,

ощипать,

наплодить потомков,

возлюбить их,

возненавидеть,

мужу устроить погибель

где-нибудь на антресолях,

уронив нечаянно пуд соли

ему на макушку,

уложить удобненько в гробовушку

в землю

под плиту.

Самой усесться в домовину на колёсиках

и разъезжать по городу,