Бессмертны ли злые волшебники

Annotation

Это неожиданная книга. В ней документальное повествование переходит в художественные новеллы, а поэтические этюды о человеческих характерах перерастают в философские размышления о жизни. Происходит это потому, что автор открывает перед читателем лабораторию своей мысли. Его мысль упорно хочет проникнуть в тайны человеческих судеб, понять законы, управляющие человеческими отношениями и человеческими поступками, найти истоки человеческих взглядов на добро и зло. А когда мысль не стоит на месте, когда она ищет, то ей приходится вбирать в себя очень многое. Это целый поток историй, конфликтов, воспоминаний, ассоциаций…

Это книга о любви и о счастье, о людях, одержимых страстью творить в мире добро, о таланте видеть жизнь удивленными глазами.

Вечные проблемы — добро и зло, любовь и ненависть, бескорыстие и скупость, вдохновение и приземленность — получают у автора современное звучание. Оставаясь вечными, они приобретают новые оттенки, обогащаются духом нашей эпохи, авторским видением.

Евгений Михайлович Богат

Раздумье первое

Клоун

Мои чудаки: восемь портретов

Портрет первый

Портрет второй

Портрет третий

Портрет четвертый

Портрет пятый

Портрет шестой

Портрет седьмой

Портрет восьмой, неоконченный…

Автор скучных писем

Античудак

Детектив без детектива

I

II

III

Раздумье второе

Штрихи к портретам

I

II

Георгины

I

II

Ахилл и черепаха

Часть первая. Один день

Часть вторая. Одна ночь

Часть третья. Дни и ночи

Пять оттенков счастья

I

II

III

IV

V

Раздумье третье

Евгений Михайлович Богат

Бессмертны ли злые волшебники

Раздумье первое

Сердце и фантазия

Горит весь мир, прозрачен и духовен,

Теперь-то он поистине хорош,

И ты, ликуя, множество диковин

В его живых чертах распознаешь.

Н. Заболоцкий

Долго искал я первую строку этой книги…

Мы гуляли с дочерью по лесу, и я высматривал мою строку в редеющих ветвях и на земле, будто бы это белка или лист, вобравший в себя краски осени.

Палая листва была дочери по колено; шестилетний человек шел по ней, как по волнующейся воде, руки подняв над головой и смеясь. А я вышагивал за дочерью: искал.

Конечно, было бы быстрее и легче эту строку сочинить, но мне казалось, что она уже существует — ждет меня в большом мире солнца, облаков, деревьев, и я должен ее именно найти.Сочинить, выдумать ее нельзя, как нельзя выдумать, сочинить нот осенний лес, его надо суметь увидеть, понять.

Осень становилась все многоцветнее, дни холоднее, но я не отчаивался — искал.

Однажды было солнечно-пасмурное утро: лес озарялся и темнел. Когда солнце разрушало облака, оживали самые пожухлые листья на земле, блестели весело стволы берез, облетевший лес становился похожим на дом с раскрытыми настежь окнами и дверьми. Потом все меркло, быстро темнело, будто бы двери наглухо закрывались, а на окнах задергивали тяжелые шторы — облака опять набирали силу, заслоняли солнце. В то утро я нашел, наконец, мою строку.

«В дом вошли две женщины: добрая и злая».

Я нашел ее, конечно, не как слова, а как мысль. Эта мысль открылась мне в озаряющемся и темнеющем лесе.

— В дом вошли две женщины: добрая и злая, — обратился я к дочери.

— Ну! — воскликнула она. — Об этом ты уже читал мне тысячу раз!

И я тоже узнал мою строку. Андерсен! «Калоши счастья»! Волшебная эта история начинается как раз с того, что в дом входят две женщины. Они появляются в передней, где гости оставили палки, зонтики, пальто, и похожи на горничных, сопровождающих каких-нибудь старых барынь. Но на самом деле это…

Младшая, рассказывает Андерсен, была если не самой феей Счастья, то, уж наверное, камеристкой одной из ее многочисленных камер-фрейлин, а старшая, гораздо более серьезная, была феей Печали. Женщины оставили в передней удивительные калоши: того, кто их наденет, они могли мгновенно перенести в любое место или в обстановку любой эпохи, куда он только пожелает.

— Да, — согласился я с дочерью, — об этом мы уже читали с тобой тысячу раз.

И все поиски первой строки показались мне ненужными: стоило раскрыть дома книгу, и я нашел бы ее без труда.

Шестилетний человек ощутил мое огорчение и решил меня утешить.

— Может быть, это не те самые женщины? — начала она обнадеживающе. — Не с калошами, а с чем-то еще…

— Нет, — ответил я честно, — те же самые.

— Но разве они не умерли давно? — задала она один из тех вопросов, в которых не разберешь чего больше: детской хитрости или детской логики. Андерсена я читал ей в старом-старом издании: трудно было в самом деле поверить, что живы еще те, о ком написано в лохматой, растрепанной книге. Но мне не хотелось обманывать.

— Нет, — ответил, — они живы.

— И никогда не умрут? — не успокаивалась дочь.

— Да, — ответил я необдуманно. — Они бессмертны.

— И добрая? И злая? — Это был большой вопрос, видимо, самый большой за шесть лет ее жизни.

И я растерялся, у меня не было ответа.

А между тем не раз уже, когда я читал ей Андерсена, или Афанасьева, или братьев Гримм, речь у нас заходила, по существу, о том же.