Бесполезное

Каждое движение ветра было похоже на то, будто то с одной стороны, то с другой рядом с Ивановым открывали духовку. Розовый сарафан дочери шевелился вместе с воздухом, но не волнами, как положено ткани, а будто сделанный из папье-маше. Прежде чем размотать синюю, венозного цвета, проволоку, чтобы открыть калитку, Иванов снова посмотрел в небо, где между двумя неподвижными облаками уже больше сорока минут выглядывало и все не могло перестать выглядывать солнце. Полынь и крапива, словно зомби, тянули толстые, яркие, зеленые лапы сквозь промежутки в реечном заборе. Чуть не тридцать лет прошло, а угадывалась вырезанная на деревяшках ограды надпись:

Но вместо сердечка кусок дерева вывалился — осталась только зазубрина. Из-за этой Маши жена, не столько ревнуя, сколько на всякий случай, и заставила Иванова взять с собой младшую дочь, которая тоже тоскливо, вслед за Ивановым, посмотрела в небо сквозь розовые очки и спросила, подразумевая дом, три окна которого тонули в сорняках, но еще угадывались среди листьев:

— Тут бичи живут?

Вскинула руку, и тонкий золотой браслет скатился от запястья к локтю.

— Где ты таких слов-то набралась? — удивился Иванов. — Я уже лет двадцать не слышал, чтобы так говорили. Нет. Это дедушкин дом. Тут я рос.

Шифер на крыше был покрыт пятнами мха, в одном месте из этого мха проросла березка, похожая на телевизионную антенну. Глядя, как трепещут на жарком воздухе березовые листочки, Иванов скинул цену дома еще на сорок тысяч и задумался, как бы не пришлось еще и доплачивать за то, чтобы кто-нибудь забрал это все хотя бы даром. Зачем-то поглядел вокруг, на соседские фасады там и сям: не выглянет ли кто, но только шли мимо незнакомые люди — мужчина, женщина и подросток лет пятнадцати, лет на пять старше дочери, тащили рюкзаки, тяжелые пакеты с надписью «Магнит», мешок с углем, шпица на тонком длинном поводке. То и дело нисходило, казалось, прямо с небес, как божий глас, вредное пение фрезерной пилы, похожее на звук ручного блендера, когда им делают гаспачо. На время пила заглушала жаркое стрекотание кузнечиков.

Под ногами Иванова пробежала жужелица. Удивительное дело: Иванов буквально млел от жары, дочь его тоже, а в жуке, который и чайной ложки воды не содержал и должен был молниеносно изжариться на солнце, жизни было больше, чем в них двоих.

Когда Иванов открыл калитку и шагнул в промежуток между кустами полыни, дочь не пошла за ним, а сказала:

— Там, наверно, клещи.

— Ты набрызганная уже, — отвечал Иванов, но посмотрев, как она мнется, полез в сумку и вытащил репеллент. Однако даже отстояв в облаке ядовитой пыльцы с лимонным запахом, дочь отказалась идти вслед за Ивановым.

— Ты же недолго, — сказала она.

— Разве не интересно посмотреть?

— Нет, — решительно сказала она.

Это почему-то обидело Иванова. Он ведь столько рассказывал об этом доме, о том, как тут было хорошо, о всех приключениях, которые происходили тут и около: о походах в лес, о том, что Иванов и друзья катались на разномастных коньках на расчищенной части пруда, что елки на Новый год у них всегда были живые, что в сельскую библиотеку нужно было ходить полчаса туда и полчаса обратно, что кот на самом деле ловил мышей, а не бездельничал, как у них сейчас. И ведь вроде слушала и задавала вопросы. Что ей там было интересно? Какие цветы у них росли, как они находили друг друга на улице, если не было сотовых телефонов, потому что одно дело просто выйти во двор, где есть две детских площадки и кто-нибудь там играет, а другое дело — разбросанные повсюду домики. Удивлялась, что было всего две телепрограммы. Что за хлебом нужно было идти в один магазин, а за молоком куда-то на окраину. «А уроки когда делать? А когда гулять?»

Наверное, дочь представляла дом более красивым, и то, что она увидела, ей не понравилось или даже пугало ее. Возможно, дочь опасалась, что папа захочет остаться переночевать, а она уже знала о деревенских туалетах с пауками, осиными гнездами, мухами, знала, что печь нужно растапливать, чтобы приготовить еду, и что будет, если растопить печь в такую жару, а вечером открыть окна, чтобы стало прохладно: дикие, яростные деревенские комары, от которых нет спасения, потому что кто-то забыл купить от них средство. Бабушка и дедушка со стороны мамы однажды устроили ей это приключение на своей даче со словами: «Ишь, городская, ничего, привыкай». Дочь привыкать категорически не хотела ни к бане, ни к огороду, ни к теплицам, которые нужно было поливать ради огурцов и помидоров, которые она не любила. Когда Иванов думал в эту сторону, он чувствовал недовольство детьми (потому что старшая испытывала столько же оптимизма по отношению к деревенскому отдыху, сколько и младшая). Сам он помнил, что не так сложно было жить, просто нужно было проявлять чуть больше трудолюбия для обычных действий вроде мытья, покупок, готовки. Чувствовал он это недовольство и теперь.