Беседка (ЛП)

РАЙМОНД КАРВЕР

БЕСЕДКА

Утром она мне наливает виски на живот и слизывает. А после обеда пытается выброситься из окна.

Я ей: Холли, сколько можно? Хватит уже.

Сидим на диване в одном из верхних "люксов". Свободных номеров сколько угодно - выбирай любой. Но нам был нужен "люкс", чтоб можно было ходить и разговаривать.

Поэтому закрыли мы контору мотеля в это утро и пошли наверх, в "люкс".

Она мне: Дуэйн, это меня убивает.

Пьем "Тигер'с" с водой и льдом. С утра до после обеда мы немного поспали. Потом она вылезла из постели и пригрозила, что кинется из окна в исподнем. Пришлось ее держать. Мы всего-то на втором этаже. Но все-таки.

С меня хватит, - говорит. - Я больше не выдержу.

Прижимает щеку рукой, закрывает глаза. Мотает головой взад-вперед и мычит сквозь зубы.

Легче сдохнуть, чем смотреть на нее такую.

Чего не выдержишь? - спрашиваю, хотя и сам знаю, конечно.

Не буду я тебе снова разжевывать, - говорит. - Я себя потеряла. Я гордость потеряла. Я ведь гордая была.

Она красивая, чуть-чуть за тридцать. Высокая и черноволосая, и зеленоглазая - единственная баба с зелеными глазами, которую я знаю. В прежние денечки я говорил ей всякое про ее заленые глаза, а она отвечала, что раз у нее зеленые глаза, она знает, что жизнь у нее будет особая.

Как будто я не знал!

Так мне жутко от всех этих дел.

Слышно, как внизу в конторе трезвонит телефон. Весь день надрывается. Даже когда дремал, я его слышал. Открываю глаза и гляжу в потолок, и слушаю, как он звонит, и дивлюсь, что же это с нами творится.

Хотя, может, мне лучше глаза в пол упереть.

Душа вся вымотана, - говорит она. - Как камень стала душа. Никуда я не гожусь.

Вот что хуже всего - никуда я не гожусь.

Холли, - говорю.

Поначалу, как мы сюда переехали, стали работать управляющими, думали выкарабкаемся. Жилье бесплатно, плюс коммунальные услуги, плюс три сотни в месяц. Такое на дороге не валяется.

Холли вела документы. С цифрами у нее хорошо, и большинство клиентов селила она.

Она людей любит, и они ее тоже любят. Я убирал территорию, стриг траву, подрезал кусты, бассейн чистил, ремонтировал по мелочи.

Первый год все было нормально. По ночам я еще в одном месте подрабатывал.

Поднимались на ноги. Строили планы. А потом как-то утром, я не знаю... Я как раз клал плитку в ванной в одном номере, тут заходит эта горничная, мексиканочка, убираться. Холли сама же ее и наняла. Я, в общем-то, девчоночку и не замечал до того, хотя словом перебрасывались, когда виделись. Она меня, помню, "мистер"

называла.

Короче, то да сё.

Словом, после того утра стал я ее замечать. Девчоночка была такая аккуратненькая, зубки ровненькие, белые. Я, бывало, все на ее рот глядел.

Стала она меня называть по имени. Однажды утром менял прокладку на кране, и она заходит - и телевизор врубает, как горничные любят. В смысле, когда убираются.

Я бросил, что делал, и вышел из ванной. Она удивилась, когда меня увидела.

Улыбается, меня по имени называет. Только она его выговорила - мы в постели.

Ты и сейчас гордая, Холли, - говорю. - Ты все равно номер первый. Перестань, Холли.

Она мотает головой.

Что-то во мне умерло, - отвечает. - Долго это тянулось, но что-то умерло. Ты что-то загубил. Как ножом зарезал. Всё теперь такая грязь.

Она допивает свой стакан. Начинает плакать. Я пытаюсь ее обнять. Но без толку.

Наливаю по новой и выглядываю в окно. Две машины с нездешними номерами припаркованы у конторы, водители стоят под дверью, разговаривают. Один заканчивает что-то говорить другому, оглядывается на корпуса и вытягивает подбородок. Там же стоит баба, прилипла лицом к стеклу, ладошку приложила козырьком, заглядывает внутрь. Дергает дверь.

Внизу начинает звонить телефон.

Даже вот только что, когда мы этим занимались, ты думал о ней, говорит Холли.

- Дуэйн, это больно.

Берет стакан, который я ей протягиваю.

Холли, - говорю.

Это правда, Дуэйн, - говорит. - Ты даже со мной не спорь, - говорит.

Она ходит взад-вперед по комнате в трусиках и бюстгальтере со стаканом в руке.

Мне: Ты пошел на сторону. Ты доверие убил.

Становлюсь на колени, начинаю упрашивать. А сам думаю о Хуаните. Это жутко. Не знаю, куда я качусь, да и все остальные на свете тоже не знают.

Я ей: Холли, солнышко, я тебя люблю.

На стоянке кто-то наваливается на клаксон, умолкает и снова наваливается.

Холли вытирает глаза. Говорит:

Налей мне. Здесь одна вода. Пускай жмут на свои вонючие бибикалки. Плевать. Я уезжаю в Неваду.

Не надо в Неваду, - говорю. - Ты несешь бред, - говорю.

Ничего не бред, - отвечает она. Невада - это совсем не бред. Можешь оставаться здесь со своей уборщицей. Я еду в Неваду. Или я с собой покончу.

Холли, - говорю.

Что Холли! - говорит.

Сидит на диване, подтянув колени под подбородок.

Еще плесни мне, сукин ты сын, - говорит она. Говорит: Заебали своими бибикалками. Пусть в "Травелодже" блудят. Там твоя уборщица сейчас убирается?

Еще плесни, сукин ты сын.

Она складывает губы и оделяет меня своим особым взглядом.