Белый ветер

Юрий Левашов вспоминал о былом.

Только много ли воспоминаний может быть у человека, которому минул всего двадцать один год?

И все-таки они есть у каждого и в восемьдесят, и в пятьдесят, и в двадцать лет. Просто краски у каждого возраста иные, и то, что ярко и волнующе в памяти двадцатилетнего, то поблекло, затерялось в череде событий и лет у глубокого старика.

Но все люди вспоминают о былом. Порой воспоминания несут радость, порой — грусть, иной раз предостерегают на будущее, мирят с настоящим.

Важно и то, о чем вспоминаешь. О людях, дорогих тебе и теперь ушедших из жизни вообще или только из твоей, даже о тех, кто нанес тебе рану, давно затянувшуюся, но то и дело ноющую ненастной порой.

О встречах и разлуках, о городах и странах, о радостях и горестях, о прочитанном и увиденном, о значительном и не очень важном, о веснах и зимах, о днях и ночах…

Людям есть о чем вспомнить и в восемьдесят, и в двадцать лет…

Лейтенант Юрий Левашов в минувший день рождения «набрал очко», как говорили ребята, и он размышлял сегодня о новогодних ночах.

Была у него такая привычка — он и сам не знал, откуда она взялась, — каждый раз под Новый год вспоминать прежние новогодние праздники. Хронология не соблюдалась, воспоминания шли обратным ходом: от самых последних событий к предшествующим, а то и перескакивали через год-другой по неведомым причинам.

Вот сейчас, например, прежде чем углубиться в прошлое, Левашов мысленно вновь проделывал путь, который привел его несколько дней назад в этот глухой лес, в эти снежные дебри, удаленные, казалось, на тысячи километров от больших городов и дорог.

Он немного преувеличивал — в действительности большие города и дороги были не столь уж далеки, но ему было приятно сознавать себя в новом, немного таинственном, тревожном мире, где в девственных чащах, за сугробными холмами, затаилась опасность. Какая? Левашов ни за что не признался бы даже себе, не говоря уже о том, чтоб высказать вслух, что представлял себя окруженным танками противника, видел, как над лесом пронеслись, дырявя редкие облака, вражеские штурмовики и обрушились с небес тяжелые снаряды дальнобойных гаубиц. Все потому, что где-то в самой глубине его сознания, в сокровенном уголке, затаилось дразнящее ощущение опасности.

На настоящей-то войне ведь не довелось побывать…

Левашов прогнал прочь эти мысли. Поправил воротник нового полушубка, красную повязку на рукаве, ремень и поднял глаза к ясному зимнему небу, к редким, подсвеченным луной облакам, к близким причудливым снежным кружевам на кронах деревьев.

Даже здесь, в лесу, от снега было светло, и черные тени деревьев на опушках казались еще чернее из-за этой щекастой луны.

Какая ясная ночь!

А еще накануне, когда он прилетел к своему новому месту службы (солиднее звучит «к новому месту службы», будто было другое, старое, а не всего лишь училище), погода была совсем иной.

Его доставил сюда попутный вертолет, в котором летели на учения два полковника: одного он знал, тот был кадровиком, дававшим ему назначение, другой — представитель медицинской службы. Кадровик был высокий, импозантный, и в душе Левашов слегка робел перед ним, а врач — небольшой, чернявый, очень веселый. Он все время поддразнивал кадровика и сам же заразительно хохотал над своими шутками. Левашов каждый раз смущался, не зная, как реагировать: посмеяться, кадровик еще обидится, не посмеяться — обидишь врача.

В конце концов он пересел в дальний угол вертолета, облокотился на столик, в который бесполезно упирались опоры для отсутствующего пулемета, и стал глядеть в окно.

Внизу неторопливо пробегала земля. Совсем близко. Левашов не привык к вертолетам — летал-то в них раза два, не больше. И сейчас ему казалось странным лететь так низко и так медленно.

А низко летели потому, что тяжелые, набитые снегом тучи нависли до горизонта. Оттого все кругом — земля, лес, редкие поля, деревушки — отсвечивало свинцом, казалось каким-то мрачноватым и застывшим.

Местами лес был густым, и под снежными шапками, укрывающими деревья, ничего нельзя было разглядеть, местами редел, перемежался буреломом, вырубками, кустарником. Там ветер сдул с ветвей снег и стволы выглядели голыми, скучными, одинокими. Порой под вертолетом возникали поляны, и Левашов со своим острым, удивлявшим даже медкомиссии зрением легко различал следы — заячьи, даже птичьи…

Попадались болотца с уцелевшей высокой травой — кончики-метелки ее подрагивали над сугробами.

И вдруг меж деревьев мелькнула большая тень, затем она вздрогнула, замерла на мгновение и скачками понеслась дальше, в лесную гущу.

— Ой, лось! — не удержался Левашов и оглянулся — не потревожил ли полковников.

Но те сами прижались к окнам, громогласно сожалея об отсутствии ружья, словно могли стрелять из вертолета или приземлиться для охоты.