Белое проклятие

Утром, продрав глаза, я обычно отдергиваю штору и смотрю на небо и горы. У меня бывает все наоборот: в ясную погоду готов праздно валяться в постели, зато в плохую вскакиваю чуть свет. Сегодня я не тороплюсь — солнце пробило шторы и заливает комнату. Ночью телефон не звонил, спал я беспробудно, спешить никуда не надо — словом, день начинается хорошо.

Позевывая, я нежусь и благодушно поглядываю в окно. Снег на Актау искрится, на него больно смотреть. Настоящего снегопада давно не было, склоны укатанные, на канатках, небось, очередь на час. Не будь я таким отпетым лентяем, встал бы пораньше и прокатился со свистом по трассе; еще несколько лет назад я так и поступал, но теперь это для меня не удовольствие, а работа.

— Максим, ты сделал зарядку? — слышится голос мамы.

— Кончаю! — отзываюсь я, снимая покрывало с клетки.

— Доедай! — радостно орет Жулик. — Лентяй! Тебе пор-ра жениться!

— Не твое дело, пустобрех.

— Смени носки! — жизнерадостно советует Жулик. — Пр-рох-восты!

Провалявшись еще с минуту, я встаю, топаю ногами — имитирую пробежку — и выхожу.

— Умываться, бриться, завтракать! — командует мама.

На завтрак неизменная гречневая каша, в которой много железа, полезный для организма овощной сок и кофе. На мое ворчание мама внимания не обращает, она лучше знает, чем питать ребенка (тридцать лет, рост метр девяносто, вес восемьдесят два килограмма).

— Доедай! В последней ложке самая сила.

Давлюсь последней ложкой, пью кофе и делаю вид, что спешу.

— Ты ничего не забыл? — тихий, с этаким безразличием вопрос.

— Ничего, — по возможности честно отвечаю я и, не выдержав маминого взгляда, хлопаю себя по лбу. — Ах да!.. Может, потом?

— Потом — любимая отговорка лодыря!

Ничего не поделаешь, я сажусь за машинку. Я — мамин секретарь, печатать она не умеет, а «послания к прохвостам» ей нужны в трех экземплярах. Редактируя на ходу, я отстукиваю:

— Какой прохвост! — восклицает мама, подписывая две копии и третью пряча в папку с этикеткой «Переписка с прохвостами» (моя работа). — Хорошо еще, что я ему Ахматову не выдала, — интуиция! Обедать придешь?

— Мне Ибрагим из «Кюна» четыре шашлыка проиграл, — сообщаю я. — Там пообедаю.

— Как это проиграл? — Мама выпрямляется. — Может быть, в карты?

Слово «карты» в маминых устах звучит как пираты или акулы.

— Что ты, мама, какие карты! О погоде поспорили.

— Так я тебе и поверила. — Мама с крайним неодобрением смотрит на мое честное лицо. — «Ищи женщину…»

Мама, как всегда, сокрушительно права: Ибрагим, шашлычный король, ударил со мной по рукам, что я поцелую первую же им указанную туристку (шашлыки или бутылка шампанского — на выбор). Позвав свидетелей и заранее торжествуя победу, он чмокнул губами и вытянул их в сторону великолепнейшей блондинки, лакавшей глинтвейн в обществе трех здоровенных барбосов. Подумаешь, задача. С возгласом «Привет, Катюша!» я подошел к блондинке, приложился к румяной щечке и растерянно развел руками — ах, какая нелепая ошибка! Барбосы вскочили как ошпаренные, но я так чистосердечно ворковал, так сокрушался, что они, бормоча ругательства, отпустили меня подобру-поздорову. А блондинка, которая, как на грех, оказалась Катей, восхитительно смеялась (какие глаза, ямочки на щечках, зубки!) и с интересом мне позировала, явно поощряя на следующую попытку — в более подходящее время. Меня больше устраивали шашлыки: два я съел сразу, а два оставил про запас.