Белая Невеста

На месте нашей Белогорщины было море. Настоящее море с диковинными рыбами, водорослями, подводными скалами. Не верите? Ой, люди-человеки!..

Вы думаете, откуда эти меловые горы? Оттуда, со дна морского.

На карте все моря синие, а в жизни… Служил я у студеного Белого, мороз до костей пробирал. А вот на Черном не был. Некогда да и не с кем. Видно, не для Ивана Шурыгина щелкают и наши белогорские соловьи.

Не знаю, как вы, а я закоренелый холостяк. Веру в девчат потерял. Говорят, это страшно. А по мне — меньше беспокойства. Девчата уверяют: «У Ивана нет сердца!» Я и сам его не чувствовал. А на прошлой неделе возвращаюсь из рейса и как на гвоздь напоролся. Да не в скат железяка проклятая, а в грудь мне будто впилась и буравит.

«Ну, — думаю, — Иван Иваныч, крышка! У шофера путь длинный, а жизнь короткая. Проворонил цветущие годы. Кто же вишенку на могиле посадит? Эх, неприкаянная твоя душа!» И так себя жалко стало, что про боль позабыл.

Вдруг этот невидимый гвоздь как ширнет в самое сердце. А дальше не помню.

Открываю глаза: все белым-бело, как на нашем мелзаводе. Даже койка белая. Гляжу: знакомая медсестра Анна Васильевна. Обходительная женщина. Волосы темные, глаза спокойные. Посмотрела — вроде ветерок с речки дунул.

Сразу чуток полегчало.

Выйдешь на крылечко — выздоравливающие в палисаднике так в козла режутся, что стук по всему Козачьему Бору идет. Аж в Белом яру, где притихли высоченные меловые сосны, эхо перекатами гудит. Словом, от костяшек пока таблеток нет.

Оказалось: в нашей палате одни солдаты. Бурый плотник-усач дядя Миша — с гражданской. Рыжеватый, как лиса, тракторист Филимон — с Отечественной. А я так — послевоенный.

Вот и затосковали. Глядим в раскрытое окошко: в небе звезды, а на земле вишни зацветают. Одна такая ночь в мае. Ночь перед Победой.

Вон и костры у старого Рыбного шляха загорелись. Обычай у нас такой: стелят на траву одеяла, на одеяла — скатерти, а на скатерти — кто что положит. Варят вдовы в закоптелых ведрах солдатскую кашу, будто вот-вот придут с войны мужья и женихи.

И чуешь: вроде бы ты и вроде не ты. Сесть бы за невеселую скатерть-самобранку, поглядеть на седого баяниста с березовой ногой, на проясневшие лица солдаток…

А дядя Миша с подоконника на далекие звезды поглядывает:

— Вишь, как хитро устроено! — Кашлянул смущенно. — Все на свете крутится. Луна — вокруг Земли-матушки, Земля — вокруг Солнца… — Задумчиво помолчал. — А я так вам скажу: все на земле вокруг любови крутится!..

— Любови? Оно конечно… — хитровато протянул Филимон. — А наш ротный писарь, человек ученый, в очках, доказывал: «Будут денежки — будут и девушки!»

— Брехня! — Дядя Миша тряхнул седеющей головой. — Была у нас в эскадроне героическая девушка… санитарка… Ни за какие миллионы не купишь! Бывало, как зальется:

А рыжеватый Филимон, выглядывая из-за спины бурого плотника, не отрывал прищуренных глаз от полыхающих костров солдаток. Видно, до самой зорьки будут ждать тех, кто никогда не придет.

— Чудное дело! В войну в болотах никакая хворь не брала. Хоть бы захворать, думаешь, отоспаться в санчасти! Черта с два! А нынче в любую палату пальцем ткни — наш брат солдат!

— Время и железо рушит! — отозвался с подоконника дядя Миша. — Помню, мы с Марусей…

— С какой Марусей?

— Ну, с той… санитаркой. Вброд… по ночному Сивашу. Споткнулся. Думал, рука в тине. Чую: кровь. Разорвала Маруся мой рукав. «Терпи, Миша, до свадьбы заживет!» Да, видно, не судьба…

— Кого не терплю — так это всяких невест! — вырвалось у меня.

И рассказал, как солдатом на Крайнем Севере с одной заочницей переписывался. Все про алые паруса заливала. А самой, по уточненным данным, под сорок. Муж счетовод и трое детишек. А с другой рядом за партой сидел. Три года ждать обещала, а через месяц за морячка выскочила.

— Чтобы я им верил? Ни в жизнь!