Бедная Настя. Книга 7. Как Феникс из пепла

«Вот я и дома», — подумала Анна, глядя на возникший за окном в рассветном, нежном пурпуре силуэт города. Петербург возникал на ровном месте, словно из-под воды, вдруг проявившись куполами и шпилями, линейными колоннадами вдоль проспектов, летом всегда — теплый, почти сказочный и на редкость умиротворенный в своем сдержанном величии.

— Что вы, Анастасия Петровна, голубушка, — с уважительной сердечностью проговорил сидевший в карете напротив Анны посланник, министр Титов и дружеским, ободряющим жестом коснулся ее руки, невольно задрожавшей от волнующего момента возвращения. Дипломат заметил слезы в глазах своей спутницы и поспешил поддержать Анну, одновременно пытаясь таким образом высказать свое преклонение перед ней. — Самое трудное уже позади…

— Вы — удивительная женщина, баронесса, — с готовностью кивнул расположившийся рядом с Анной помощник Титова. — Такую дорогу преодолели с мужеством, достойным всяческого восхищения. На сие надобно сильный характер иметь!

— Я только и желала, что вернуться, — с тихой печалью сказала Анна, — но, право же, мне было бы затруднительно добиться этого без вашей помощи.

— Наш долг — помогать попавшим в беду соотечественникам, — не без гордости поспешил предупредить возможные комплименты с ее стороны помощник министра и смутился под укоряющим взглядом своего начальника, посчитавшего неуместным пафос этой, хотя и вполне справедливой, тирады.

— Мы перед вами, Анастасия Петровна, в долгу неоплатном, и помочь вам преодолеть трудности переезда — лишь малая толика того, что мы могли и должны были сделать для вас…

Титов не кривил душой: услуга, оказанная Анной, которой вместе с преподобным Иоанном (Новиковым) удалось доказать непричастность православных священнослужителей к исчезновению Вифлеемской звезды, позволила восстановить в Святой земле пошатнувшееся было перемирие. И, когда все формальности признания это факта османскими властями были соблюдены, Владимир Петрович предложил Анне присоединиться к его посольству: в сопровождении своего помощника он отбывал в отпуск — возвращался в Петербург с подробным и личным докладом о недавних событиях.

Какое-то мгновение Анна колебалась — пережитые волнения, нахлынувшие воспоминания юности и встреча с Соней и Санниковым настолько переполнили ее душу, что она разом почувствовала величайшую усталость. Ей даже почудилось, что к ногами ее словно привязали пудовые кандальные шары, и у нее уже не было сил и, главное, решимости немедленно отправляться в обратный путь. Ей хотелось замереть и, приклонив голову к подушке, лежать в тишине приютившей ее обители, заново обретая способность жить размеренной и понятной жизнью. Но «Бессарабия» уже стояла под парами, и, позволив Соне, с радостью посетившей ради нее пару модных магазинов и одного, расхваливаемого на весь европейский Константинополь портного, вернуть себе узнаваемый, светский облик, она взошла на борт военного корабля, увозившего российских дипломатов на родину.

Соня, оставшаяся на берегу что-то кричала вслед крейсеру и так энергично размахивала руками в прощальном приветствии, что Санников вынужден был удерживать ее за талию, дабы не позволить упасть за ограждения у кромки причала. Не желая обидеть сестру, Анна крепилась и постепенно переходила по палубе вдоль борта к корме, но уже не махала, а только слабо кивала в ответ на доносившиеся с берега возгласы неугомонной Сони и все думала, что, несмотря на свою кажущуюся взрослость и довольно зрелый возраст, сестра так и не обрела степенности и тяги к оседлому образу жизни. Увы, укротить эту стихию могло только одно — творчество.

В перерыве между посещениями портного и магазинов Соне удалось как-то раз вынудить Анну позировать себе, и та подивилась, насколько серьезной может быть ее сестра. Откуда-то вдруг у нее появилась усидчивость, сосредоточенность в движениях и взгляде. Анну поразила приобретенная Соней манера рисования — решительная, быстрая, но при этом — какими емкими были жесты, какими точными — штрихи угольного карандаша, которым Соня делала эти минутные, уличные зарисовки! Как верно схватывала она детали и настроение — Анна сразу же узнала себя в скорбящей по чему-то уходящему фигурке, присевшей отдохнуть на невысокий парапет на набережной. И Анне сделалось страшно — она словно увидела себя со стороны: вечная странница, за переменою мест утратившая смысл переездов и связь с тем, что грело и поддерживало ее в пути: родными местами, родными душами.

И в Санникове, так заботливо и нежно оберегавшем Соню от неосторожных движений в направлении моря, Анна тоже узнала себя — и он следовал за чем-то нереальным, ускользающим. Видел то, что хотел видеть, и находил лишь то, что мог найти, — отражение своих иллюзий и несбыточных надежд…