Барвинок

Покровская ярмарка в Нежине шумела разноголосьем заезжих купцов, местных сквалыг, бойких крестьян и пронырливых цыган, что так и норовили утянуть кошель. Я плотнее запахнула свитку[1], ох и не привычен для казачки-характерницы бабский наряд, только деваться куда. Макарыч тащил меня за собой, уверенно рассекая людской поток и минуя ряды, что ломились от спелых яблок и груш, истекающих медом, мешков пшеницы, богатых чужеземных мехов, конской сбруи, оружия… Но мы уже истратились, нечего глядеть, оставалось забрать коня, что я давеча сторговала у дурного торговца совсем за бесценок.

Только в конских рядах нас поджидала неприятность. Перекупка задрал нос и отказался отдавать коня.

— Обманули меня, злыдни! Скакун у меня знатный, а вы мало положить хотели! Вон честный покупатель нашелся, — и нагло кивнул на стоящего неподалеку парубка с козлиной бородкой и в рясе, никак из бурсы семинарист или попенок.

Кровь закипела, в глазах потемнело, кулаки сжала и двинулась к крысенышу, что моего коня решил увести. Макарыч меня за локоток ухватил, зашептал:

— Остынь, Христинка! Другого найдем, пусть его!

Отодвинула старого казака в сторону и к попенку подскочила:

— А что, вашмость коня моего покупает?

— Покупает, — надменно кивнул он.

Пальчиками пробежала по его плечу, стряхивая невидимую соринку.

— А что, пан себя шибко умным считает?

— Считает, — осклабился крысеныш.

— А что, может пан замолкнуть желает?

— Жела… — начал попенок и вдруг замычал, глаза выпучил, за горло схватился, слова вымолвить не может. Люд ярмарочный над ним хохотать стал, освистывать да пальцем показывать.

Я вместе со всеми посмеялась над красным, как мак, попенком, потом повернулась к перекупке и заявила:

— Сдулся ваш покупатель, вишь, мычит, сердешный. Возьму твоего задохлика ровно за полцены, что раньше предлагала.

— Да как же? — заволновался пройдоха. — Как можно! Он же обещал в два раза больше!

— А я даю в два раза меньше, — приблизилась к торговцу и в глаза ему заглянула, а взгляда характерницы даже клятые ляхи боялись. — За то, что обмануть захотел. А плутовать будешь, вовсе ничего не продашь, прокляну.

Когда из рядов уходила, ведя коня под узды, с важным шляхтичем столкнулась. Светловолосый лях, глаза синие-синие и холодные. Зыркнул на меня презрительно, в сторону отодвинул и в ряды направился. Услышала я, как он грозно вопрошает, где та ведьма, что ксёндза[2] зачаровала и голос у него отняла. Шаг ускорила, Макарычу кивнула, и затерялись мы в людской толпе. Нежин ляхи почитай своим считали, поэтому никак нам нельзя на глаза им попадаться, сабли и пистоли, а к ним пули и порох, везем для побратимов, что скупили здесь по доброй цене.

Остановились мы в Магерках, близко к городу, почти его окрестности, а еще недорого. Зажиточный хутор во время ярмарки превращался в сплошной постоялый двор и бесконечный балаган. А звался так из-за шапок-магерок[3], которые здесь шили из теплой овчины, на любой цвет и вкус. За свои деньги я даже прикупила одну, для атамана любого. Хоть и знала, что в ответ лишь холодным взглядом мое сердце обожжет и отвернется равнодушно.

Собираться, прощаться стали, уж и с хозяйкой рассчитались за харчи и крышу, но только староста Горобець вдруг пожаловал. Как в хату зашел, так сразу собой все и заполнил, тесно стало.

— Дело есть к тебе, Христинка.

— Торопимся мы, уезжаем уже.

— Погоди. Шляхтич ко мне приходил, в управу жаловаться на ведьму с косой черной, глазами карими, в красной свитке и черной плахте[4], что опозорила прилюдно его ксёндза. Себя не узнала?

— Нет, — мотнула головой и попыталась выпроводить мужика.

— Как знаешь. Только я Макарыча в холодную посажу, уж извиняй. Коня отберу и хозяину верну.

Я косой тряхнула и грозно подбоченилась.

— Забыли, как дочку вашу от хвори вылечила?

— Не забыл, — нахмурился староста, черные усы подкрутил. — Выхода у меня нет.

Двое крепких мужиков подхватили старого казака под руки. Что же я без Макарыча делать буду?

— Беда к нам пришла. Купцы заезжие с ума сходят. Чертовщина творится какая-то. Если слухи пойдут, убыток большой будет.

Я скривилась — старосту всегда только деньги волновали. Мужик-то он неплохой, незлобный, но жадный, как черт. И свою выгоду нипочем не упустит.

— А я вам на что? Раз чертовщина, батюшку зовите да не поскупитесь на освящение.

— Да уже! — махнул рукой староста. — Только…