Бабушка

Валерия Викторовна Перуанская

Бабушка

Все, кто стоял ближе к могиле, кинули на гроб по горсти земли, могилу засыпали, над ней быстро вырос комковатый глинистый холмик, в него воткнули крест, временный, пока могилу не обнесут оградой, забросали холмик уже привядшими астрами, георгинами, флоксами, и все медленно пошли к выходу с кладбища.

Бабушку держал под руку с одной стороны сын, приехавший на похороны сестры из Ленинграда, а с другой стороны внук, он еще, кажется, не понимал, что похоронил мать, это была первая близкая смерть в его двадцатилетней жизни – страшное, необъяснимое, что скорей испугало его и ошарашило, чем вызвало чувство потери и горя. Он не знал, что оно приходит потом, так же как не знал, что и это чувство со временем потускнеет, сотрется и он обвыкнется с потерей и приспособится жить без матери почти так, как жил при ней.

У бабушки за долгую ее жизнь это была не первая потеря, она похоронила многих дорогих и близких ей людей, но эта потеря после мужа была самой невосполнимой, потому что никого ближе и дороже, чем дочка, у нее не было, с ней она почти никогда не расставалась на долгий срок, ради нее, казалось, и жила и дышала. Сейчас от нее остался внук, и она испытывала бессознательное утешение от прикосновения его пальцев к своей руке.

И то, что с другой стороны ее поддерживал сын, тоже делало немного тверже бабушкины шаги, все-таки сын у нее еще есть, хоть давно живет далеко, своей, чужой для нее жизнью, а вот как беда случилась – он здесь: сын, он и есть сын.

Зять, ссутулив и без того сутуловатые плечи, шел впереди, и бабушка глядела в его спину сухими, без слез глазами и думала о том, что он совсем состарился, пока Наденька долго болела, а потом долго, после второго инсульта, умирала, и что надо теперь ей, бабушке, его получше кормить, чтобы он поправился и пришел поскорее в себя. Тоже ведь немолодой, шестьдесят седьмой год пошел.

В тесной двухкомнатной квартире какие-то соседки и родственницы всё уже приготовили к поминкам – стоял посреди комнаты длинный стол, – наверно, подумала бабушка, еще кухонный приставили, а может быть, соседка Нюра принесла свой, от польской кухни, – стол тянулся от одной стены к другой, уставленный поллитрами, тарелками с винегретом, холодцом, отдельной колбасой, солеными огурцами и другой такой же простой едой.

Бабушка и стол и людей видела как бы сквозь туман, но все же разглядела бывшего Наденькиного начальника, главного бухгалтера кирпичного завода с женой, и подумала, что вот, пришел, добрый человек, хотя Наденька ушла с завода давно, еще в пятьдесят четвертом году, когда Сереженьке, внуку, было пять лет, и бабушке стало приятно, что начальник оказал уважение ее дочке, пришел на похороны и поминки, на кладбище она его вроде бы не видела, но, значит, был, раз сейчас здесь.

Сначала за столом сидели тихо и печально, а потом принялись за питье и еду, заговорили; говорили сперва про Наденьку, а скоро и не разобрать стало – о ком, о чем. Бабушка, хотя она не ела и не пила, тоже стала рассказывать кому-то, кто сидел с ней рядом и кого она узнать, сколько ни силилась, не могла, о том, как три недели назад – пятница была – Наденьке сделалось плохо и Шура, зять, побежал в автомат звонить в «неотложку», а «неотложка» никак не шла, а когда доктор приехал, то Наденьке уже совсем было плохо, и она за три недели почти не приходила в сознание, никакие лекарства не помогали, а сколько они их напокупали, на одни лекарства незнамо сколько денег ушло. Сестричка из районной поликлиники каждый день приходила Наденьку колоть, и врачиха навещала без вызова, но ничего уже Наденьке не помогло, ничего ее не спасло...

Расходились, наверно, поздно, – бабушка совсем изнемогла сидеть за столом, а когда наконец все ушли и остались только свои, бабушка взялась убирать посуду; но сестры не дали, заставили лечь, и она не заметила, как уснула, – перед тем за трое суток почти не сомкнула глаз. Ночью всполошенно проснулась, не сразу вспомнила, где она, что с ней, но что ужасное стряслось, к чему сейчас придется возвращаться, вспомнила прежде, чем сон от нее отлетел. В широкое окно через тюлевую занавеску глядела луна, стол убрали и придвинули к стене, а на кровати, на раскладушках, на полу вповалку спали приехавшие из разных городов и поселков России на похороны родственники – брат зятя с женой, бабушкин младший брат и сестры; она была в своей семье старшей, родни у нее еще осталось много, несмотря на войну и на то, что самому младшему брату Ване было тоже уже шестьдесят три.

Утром она поднялась раньше всех, потому что надо было проводить в институт Сереженьку, он еще вечером сказал, что пойдет на занятия, не будет пропускать, и она собрала на кухне остатки вчерашней еды, пожарила картошки и шепотом вызвала внука из комнаты.

– Да не хочу я есть, – сказал Сережа. – Что ты меня все пичкаешь.