Автор «Одиссеи». Беседа с Василием Звягинцевым

Исчерпывающе ответить на этот вопрос невозможно. Был бы я верующим, сказал бы: «Бог или иные высшие силы направили», а в пределах «материалистического понимания» — такая уж рекомбинация генов и устройство высших структур мозга. Читать я научился в пять с небольшим, и поскольку тётушка работала директором библиотеки, читал всё подряд, очень много и бессистемно. Но уже тогда отдавал предпочтение остросюжетной литературе: Александр Дюма, Майн Рид, Жюль Верн. Нравились советские книги «про шпионов» и то, что печаталось в журналах «Знание — сила» и «Техника — молодёжи». Отечественной фантастики в начале 1950-х было немного, за исключением Владимира Немцова, Вадима Охотникова, Александра Беляева, но и это проглатывалось с большим интересом и удовольствием. К восьми годам «количество переросло в качество», и захотелось написать что-то самому. С тех времен у меня сохранились школьные тетрадки «в три косые линейки» с первыми набросками «романов» — на рассказы я не разменивался.

^{Автор в действии! Дружеский шарж Сергея Красулевского.}

В 1956 году литературные упражнения я забросил. В этом году одновременно вышли «Туманность Андромеды» и «Сокровища Громовой луны», начался взлёт отечественной и относительно «массовое» издание зарубежной фантастики. Вернулся к сочинительству я лет в семнадцать, уже осознанно хотелось писать для себя и для друзей то, что другими авторами не освещалось по идеологическим причинам. Писал я вещи не «антисоветские», а просто «несоветские». Поскольку в советской действительности места моим героям и их приключениям не находилось, пришлось вывести за скобки Советскую власть.

Так вот и пошло: писал, начиная с шестьдесят второго по восемьдесят шестой год, исключительно для узкого круга ценителей, так что не совсем «в стол». По врождённой бесшабашности чекистов не боялся, и они мной тоже не сильно интересовались, им других дел хватало. В восемьдесят седьмом году состоялись первые публикации, и с тех пор могу называть себя «литератором».

На «протописателя» повлияла всякая литература: и та, что нравилась, и та, что вызывала отторжение, — всевозможные справочники, научно-популярная и серьёзная литература. Большое влияние оказали контакты с живыми людьми, их рассказы и воспоминания. Например, во многих боевых эпизодах цикла «Дырка для ордена» использованы воспоминания друга моего старшего брата, участвовавшего в подавлении Будапештского восстания 1956 года, рассказы сослуживцев по полку, тоже успевших кое-где повоевать. Вообще, армейские байки и флотский «трёп» в кают-компании — богатый кладезь для сюжетов.

Родоначальник целого жанра — это не совсем верно. У меня были предтечи, только они либо забыты за давностью времён, либо усилиями цензуры не дошли до читателя. Вот из тех, кто смог опубликоваться с началом «перестройки», — действительно первый, да и то потому, что написал свои романы задолго до пришествия Михаила Горбачёва. Вспоминается один из неоконченных «романов» в тетради по биохимии, датированный концом 1964 года. Он начинался словами: «Когда наконец рухнула Советская власть и в России восстановилась монархия…». Так что можно считать, что мне повезло, ведь первым могли стать Владислав Рыбаков, Андрей Валентинов, Андрей Лазарчук, Лев Вершинин… Дело в том, что к моменту, когда «стало можно», остальные только начали «выходить за рамки», а у меня тексты уже были.

^{Первые публикации были в сборниках.}

Главных причин здесь две. Первая — советская историческая наука за семьдесят лет была чудовищным образом искажена и фальсифицирована. Любому мыслящему человеку, даже не имеющему доступа к секретным или зарубежным источникам, очевидная ложь и простые «умолчания» бросались в глаза. Именно поэтому у ряда любителей истории появилось желание «восстановить истину». Иногда это получалось интересно и достоверно, как, например, у Суворова, Мельтюхова, Солонина и т. п., иногда — абсурдно, как у Мухина, Фоменко и других. Но всё это не совсем «альтернативная история».