Ave, Caesar! [= Аве, Цезарь!]

На безлюдном пятачке берега стоял человек в высоких резиновых сапогах, толстом свитере и зюйдвестке и наблюдал, как два парня деловито и сноровисто разбирали груду тюков и ящиков и грузили походное и рыбацкое снаряжение в катер, что покачивался у причала на полусонных волнах. Гора багажа у причала быстро таяла. Ящики с провиантом, палатка, канистры, удочки, спиннинг, ласты, подводное ружье и двустволка в чехлах, прорезиненные мешки с одеждой и спальником, пенопластовый короб с чем-то хрупким, судя по осторожности, с какой его переносили на катер…

Что подумал бы случайный прохожий, окажись он в ранний утренний час в этом отдаленном уголке порта? Скорее всего, решил бы, что перед ним рыбак-любитель или бизнесмен, предпочитающий активные виды отдыха.

Но человек на берегу не был ни богачом, ни рыбаком, ни туристом. Катер и снаряжение ему не принадлежали, и люди, занятые погрузкой, работали не на него. Спокойный, уверенный вид человека и расслабленная поза означали не сознание собственной неуязвимости, а безнадежность. Полную, абсолютную, беспросветную безнадежность. Ибо он уходил на катере не отдыхать и не работать. Он ехал умирать.

«Как все оказывается просто, когда принимаешь решение, — думал он, прикуривая. — Не нужно нервничать, суетиться, гадать с замиранием сердца, какая выпадет карта. Пожалуй, единственная стоящая радость неудачника, бездарно профукавшего собственную жизнь, — показать нос злодейке-судьбе, бросив последние судорожные попытки вытянуть партию. Положить короля на доску и уйти с достоинством под разочарованные вздохи зрителей. Хотя в моем случае уместнее сравнение не с картами и не с шахматами, а с театральной постановкой. И разочарован будет не зритель, а режиссер, он же драматург, он же продюсер, вбухавший в спектакль уйму денег. Но я не намерен идти на поводу у маньяка, заплатившего бешеные бабки, чтобы посмотреть, как наемные марионетки будут убивать друг друга. Какой бы жребий я ни вытянул, какая бы роль в его постановке мне ни досталась, убивать я не стану, это решено. Буду наслаждаться своими последними часами и спокойно ждать смерти. Только бы в последнюю минуту не подвел инстинкт самосохранения».

Один из грузчиков в последний раз прыгнул с катера на причал, выпрямился и широко махнул рукой, подзывая пассажира. Человек в зюйдвестке втоптал окурок в мокрую серую гальку и неторопливо двинулся к пирсу.

«Ну что же, трирема готова, пожалуйте на борт, господин гладиатор. Божественный Клавдий ждет. Ave, Caesar, morituri te salutant!»

От возбуждения она не могла устоять на месте: металась по тесной палубе катера, путалась под ногами у матросов, переносивших ее вещи, и их же мысленно кляла на чем свет стоит. Гремучая смесь нетерпения, ликования, предвкушения небывалых ощущений, сулимых предстоящей схваткой, и страха распирала ее изнутри, угрожая снести крышу. Возможность собственного поражения она даже не рассматривала. Боялась только, что ее в последнюю секунду снимут с состязаний. Вдруг у того молокососа в тельняшке сейчас запиликает мобильник, или запищит рация в рубке, или к причалу подкатит тачка с курьером от большого босса, и бедную сиротку спихнут за борт?

«Нет, нет! — беззвучно заклинала она неведомую высшую силу. — Они ничего не пронюхают! А если пронюхают, я ни при чем! В их писульке нет ни слова насчет того, что я должна выложить им все подробности биографии. Сами облажались, козлы! С меня взятки гладки».

Но заклинания действовали плохо. Только когда темно-серая полоса воды между катерком и берегом достигла ширины так хорошо ей знакомой площади, ее немного отпустило. «Кажись, пронесло! Тьфу-тьфу-тьфу!» Она суеверно сплюнула через левое плечо, потом достала из кармана косметичку и вынула потрепанный клочок газеты — счастливый талисман. Не попадись ей на глаза это скромненькое объявление, неизвестно, куда загнала бы ее сволочная жизнь.